Три лекції в Полтавському шаховому центрі:

Для меня Полтава - почти родной город. Всю войну я живу, я из Харькова, живу сейчас в Киеве и путешествую по Украине очень много. И Полтава - это, конечно, очень серьезное место в моей жизни. Во-первых, здесь происходит целая революция вокруг Успенского собора и митрополита Федора.

Во-вторых, здесь есть Полтавская ассоциация бизнеса. В-третьих, есть философский клуб «Сентенция». Вы так далеко сидите, что я просто смотрю, что я кого-то потеряю.

Переседать чуть выше, чтобы было видно! Шахматный фестиваль, конечно, вы понимаете, что это очень небанальное место для философских разговоров и педагогических, потому что в зале всё-таки Вот смотрите, кто собрался. Поднимите руки, кто сейчас ожидает своего шахматиста. Посмотрите назад, это очень важно.

Видите, сколько людей? Поднимите руки, кто не умеет играть в шахматы. Их больше, чем ожидающих шахматистов.

Видите? Есть перспективы развития шахматного движения в Полтаве. Пора начинать. А кто имеет отношение к шахматному фестивалю, умеет играть в шахматы, но пришел без детей?

Вот, смотрите. Таких меньше всего. То есть нас каким-то образом собрали в шахматы.

Каким-то образом в шахматы. Будем говорить о педагогике в основном. Но начинаю, конечно, с игры. Там написано на плакате, что мы будем говорить о игре и выживании.

Я не знаю, почему вы пришли. У всех свои причины. Но начнем с простого.

Сейчас где-то на небесах, я не знаю, на буддистских небесах, на буддистских, я не знаю, как у буддистов устроены небеса, я занимаюсь богословием христианским, но там точно один монах улыбается сегодня. Его зовут монах Сиса. Полтора тысячелетия назад он изобрел эту штуку, шахматы. Но, во-первых, самое прекрасное, что он изобрел шахматы.

Во-вторых, конечно, все знают, обычно так или иначе слышали эту легенду про самого скромного, самого умеренного монаха на земле, который смиренно попросил в награду за изобретенные шахматы от Махараджа очень простой подарок, потому что он монах, ему ничего не надо. Ему предлагался дворец, полцарства, дочка, конечно, Махараджа. Махараджа - это обычно такие люди, которые разбрасываются дочерьми.

Но вот монах за шахматы чуть не получил дочь, и он сказал, что мне это все не надо, я скромный человек, мне бы только покушать. Ну и, конечно, Махараджа был счастлив, что ничего не надо, только надо покушать, отсыпать. За что тебе отсыпать? И Сиса, его звали Сиса, предложил простой размен на шахматы.

Он предложил, чтобы ему подарили столько зерен, сколько помещается на шахматную доску по простому правилу: на первую клеточку кладется одно зернышко риса, на вторую клеточку два зернышка риса, на третью четыре зернышка риса, на пятую восемь зернышек риса, на шестую шестнадцать зернышек риса, на седьмую тридцать два и на восьмую шестьдесят четыре. Это первый ряд закрыли. И потом так заполняем все.

И Махараджа сказал: “Ну и так, когда заполним шестьдесят четыре, все сгребаем, сгребаем и сиса уходит. Больше ему ничего не надо”. Это один из самых прекрасных символов скромности в истории человечества. Махараджа был счастлив, отправил своих счетчиков, чудо-счетчиков, которые должны были просто принести это зерно.

Они пришли очень бледные, потому что проблема оказалась в том, что не только у самого богатого человека на земле нет столько риса, но его нет на земле вообще столько риса. Потом оказалось, что столько риса нет не только на земле, но за всю историю человечества люди столько риса еще не произвели, чтобы заполнить шахматную доску по правилу Сисы. И с тех пор все об этом знают, что 2 в степени 64 это очень много, и вот эта сумма там ряда это так много, что нет столько риса, короче говоря.

Когда мы занимаемся с маленькими детьми, я им предлагаю другую задачку. Надо взять лист бумаги, я что-то не приготовился, надо взять лист бумаги. У вас 6? А?

  1. Нет, то есть слишком. Какую-нибудь ненужную бумажку.

Нет, у меня нормальную. Нет, ну нормальную. Конечно. Простите ради бога.

У нас вот, простите, что я вам показываю дурацкие вещи, но есть маленькие же дети. С маленькими детьми мы делаем так. Я говорю, берём бумажку, складываем два раза, сжимаем один раз, получилось две бумажки в толщину.

Потом сжимаем ещё разок, четыре бумажки в толщину. Ну, надо не сжимать. Вначале сжимаем два, три, четыре, и премию получает тот, кто больше всего раз сложил. И когда мы ещё не начали складывать с детьми, я спрашиваю: “Сколько раз вы планируете сложить?” Ну, обычно мальчики говорят: “Ну, там 15-20”.

Девочки поскромнее говорят: “Ну, 10”. Но ещё не один раз ребёнок не сказал, что больше семи раз нельзя сложить. На этом построено мошенничество, одна из форм мошенничества, когда предлагают: “Если ты не сложил столько, сколько обещал, то от тебя отнимают сколько-то денег”.

Сейчас это прям в YouTube идеальная лекция. Я когда это однажды начал рассказывать в присутствии родителей, мне сказали: “Ясно, почему вы из Харькова”. У нас такой человек стал мэром, вы знаете, который здорово складывал и вычитал. И, короче говоря, смотрите, всех детей поражает, что бумажку нельзя сложить больше семи раз так.

Восемь никому не удавалось. В два раза. Они говорят: “Ну, давайте побольше бумажку возьмём”.

Оказывается, это не зависит от размера. Восемь не бывает. Один мальчик так старался, что чуть зуб не сломал. Мама была в шоке.

Он сидел, я сказал, что тот, кто восемь раз сложит, получит награду. И он зубами пытался сложить и чуть зуб не сломал. Теперь, то есть, складывать семь раз.

А теперь разрываем. Раз, разорвали и сложили. Два, разорвали и сложили. Четыре толщины.

Потом разорвали еще раз пополам и сложили. Восемь. Потом рвем, продолжаем рвать.

Я спрашиваю детей, детей и взрослых спрашивал, если так порвать 60 раз, 60 раз, можно взять большую и рвать 60 раз, это не проблема, и каждый раз складывать столбик, то какой высоты получится столбик после 60, давайте сразу, 64 разрывов. И это вопрос, конечно, на интуицию, потому что не на математику. Все знают, что очень много, но на интуицию. Вот отсюда и докуда?

Ну и вот есть люди разные. Есть пессимисты, которые показывают вот так. Говорят, ну вот как-то вот так.

Есть романтики, которые говорят, ну это как до потолка. Однажды я этот вопрос задавал бухгалтерам. Это очень важно, потому что эти люди, которые целую жизнь что-то считают, их такими задачками не удивить. Они много раз играют с калькулятором, каждый день бедные.

И, значит, два главных бухгалтера на моих глазах поспорили. Один считал, что получится столбик до потолка, а второй считал, что как здание, как всё здание. Такой оптимистичный бухгалтер.

Он считал, как большое здание. Я не встретил ещё ни одного человека, кто наивно встречается с этой задачей, которого бы не поразило то, что этот столбик размером от Земли до Марса, по-моему. Ну, до Луны 100%, по-моему, но там нормальные астрономические расстояния возникают. И вот в этот момент люди как-то начинают понимать немножко, про что Монах Сиса говорил, когда носился со своими шахматами.

Вот получаются такие страшные вещи: доска перед тобой, 64 клеточки, ничего особенного, просто удваиваешь что-то, а получается количество, невместимое ни умом, ни сердцем, ни земным шаром. Кто-то из математиков оценки делал и посчитал, что только в нашем тысячелетии уже человечество произвело столько риса за всю историю человечества, сколько просил монах Сиса. Это весь рис, который произвели люди.

Пока это такая математика детская более-менее. Итак, что мы делали? Складывали листик бумаги, толщина растет слишком быстро, непредсказуемо быстро. Когда разрываем, высота растет непредсказуемо быстро.

На шахматной доске еда растет непредсказуемо быстро. И теперь осталось решить еще одну задачку. Все вы, наверное, составляли какую-то версию родового древа.

Обычно мы что-то рисуем. Мой внучатый племянник, мой двоюродный, троюродный внук, мой дядя четвероюродный. И вот мы пытаемся это охватить, но никогда ничего толкового не получается, потому что мы жили все-таки в 20 веке. Это обычно все обрывается где-то на втором-третьем поколении, у большинства людей.

У меня на втором. Я там уже не знаю по имени никого, только бабушку и дедушку. И всегда это очень печальное дело.

Ты хорошо начинаешь, а потом оказывается, что ты видишь только какие-то очень маленькие веточки рода. И вот однажды я, думая про шахматы и про сису, стоял в церкви. А церковь — это такое место, где люди занимаются иногда стыдными вещами. Но там надо молиться, а ты стоишь, о чём-то другом думаешь.

Очень много людей о чём-то другом думают, они просто об этом не говорят. Ты там уже всех вспомнил, всё вспомнил. И вот я стоял, всё вспоминал, и вдруг там была сказана какая-то фраза о том, о людях, которые соединяют меня с Христом.

Ну, 2000 лет прошло всего, да? И тут меня что-то осенила такая простая очень идея, история. Если есть человек, ну, например, шахматист, там сидит сейчас, играет в шахматы, сидит шахматист, играет в шахматы, что мы знаем про его родовое древо? Ну, точно, достоверно.

Достоверно мы знаем только одно, что есть папа и мама. То есть у каждого из нас есть два человека, без которых мы не существуем. Что мы знаем про этих людей достоверно?

Ну, что-то знаем, только одно знаем точно, что у них тоже были папа и мама. То есть во втором поколении их четверо. На уровне их пап и мам, ну, конечно, восемь, а потом шестнадцать, а потом тридцать два, а потом шестьдесят четыре. Понимаете?

Это та же самая задача. Нормально? Полёт нормальный?

Монах Сиса полтора тысячи лет назад с помощью шахматной доски, ещё не научившись, не научив никого играть, уже вынес мозг Махараджи тем, что нет столько риса. И мы думаем, что это про математику и про еду. А потом оказывается, что если мы смотрим в прошлое, начиная с себя самих: у меня папа-мама, у папы-мамы папа-мама, папа-папа-папа, надо посчитать, сколько людей работали на то, чтобы я появился, сколько их было. И видите, что как у сисы появляется ряд, да, математический ряд тот же самый, значит, 64 клеточки, и вы в космосе уже.

Это прямо речь идет о каких-то миллионах километров в длину. А с поколениями? Социологи обычно считают, что поколение 30 лет.

100 лет — это 30 лет. Нас от начала эры отделяют два тысячелетия. Два тысячелетия. Значит, сколько поколений?

Сколько? Сколько? 60, да?

Поскольку люди раньше меньше жили, то чуть больше. Но примерно около 60. Понимаете, куда я кладу? Я понимаю, что вот этого зерна на доске, шахматной доске, о котором мечтал Сиса, примерно столько же, сколько людей было до меня, между мною и Христом, которые потребовались, чтобы меня родить.

Если вы посчитаете это число, то окажется, что столько людей на Земле не жило никогда. Внимание, вопрос: как решить этот парадокс? Это же достоверно, понимаете?

Не бывает так, что ребёнок без папы и без мамы. Я что-то тогда сильно отвлёкся от службы, пытался понять, куда делись мои предки. Как вы думаете, как это решается, парадокс? А?

Многие люди отмирают. Не, они все отмирают. То есть, их ещё больше, чем столько людей должно быть, умерших, которые не родили детей и так далее.

То есть, их не два в 60-64, а ещё больше, мы хотим сказать. А два в 60-64 – это уже в сумме людей, никогда столько не было на земном шаре, никогда. Знаете, как это решается? Это значит, что они скрещивались не один раз друг с другом и как попало.

То есть они не так чистенько шли. Но сейчас мы не про чистоту, а про математику, шахматы и игру. Немножко поиграли.

Но вы представьте себе, какая ответственность. Ты тут стоишь или сидишь, играешь в шахматы, смотришь на эту доску. Там же ничего сложного, 8 на 8. Она тебе должна зловещим образом напоминать, что пока ты живешь, за твоей спиной стоит столько людей, существование которых, встречи, взаимодействие привели к твоему появлению.

Поэтому, когда мы проживаем свою жизнь счастливо или несчастливо, мы отвечаем не только за себя, но и за всех тех, которые сзади. Чтобы об этом помнить, надо играть чаще в шахматы. Все, это единственное, что я хотел о шахматах сказать, поскольку здесь не все шахматисты собрались.

Шахматы, конечно, идеальная игра, и попробуем об игре говорить. Господи, самое ужасное в том, что вы далеко сидите, что я вас не вижу, не получается с вами говорить. Следующая про игру история, такая очень серьезная. 1933 год, в Германии к власти приходят нацисты.

А? Микрофон нужен, видите? Правильно.

Алло? Да, работает. 1933 год, в Германии приходят к власти нацисты. В Голландии, по соседству, недалеко есть маленькое государство, крошечная Голландия.

Голландия почти вся под водой, вы знаете. Под водой, потому что голландцы откусывали землю всю свою историю и уходили под воду, уходили, уходили, уходили. Поэтому в Голландии так много тюльпанов.

Но я буквально неделю назад, сегодня суббота, ровно неделю назад я оказался в воскресенье, тоже я в субботу оказался. В субботу я был в удивительном месте в Украине, которое, наверное, многие знают, Вилково в Бессарабии, которое называют украинской Венецией еще, потому что там все на лодках плавают. Там нет улиц. Я жил на проспекте, это Дунай, просто река течет, и вокруг нее люди живут и дома на реке построены.

И в этом Вилково мы сидели среди цветов. Пионы в Полтаве вот такие, а там такие, и все остальное точно такое же. Рыбы вот такие, кошки как тигры, ну и так далее.

Значит, все огромное. И мы сидели, сидели там в раю, и меня мой друг, который пригласил туда, попросил посмотреть на альтиметр. Я не знаю, как часто вы смотрите на альтиметр, в телефоне есть? Альтиметр.

Это лучше, чем кардиошаги. Это лучше, чем кардиошаги. Есть такой показатель, альтиметр высоты над уровнем моря.

Оказывается, есть такой прибор. Я им никогда не пользовался. Мы включили альтиметр, и оказалось, что мы сидим в саду среди роз, благоухающих цветов, рыба плескается из Дуная и так далее, и так далее. И оказалось, что мы минус 7 метров под водой.

Минус 7 метров под водой. Так бывает на Мёртвом море в Израиле, так бывает в нескольких частях на земле. В Украине тоже так бывает.

В Вилково. Об этом местные жители не знают. По крайней мере, те, которых мы успели спросить. Ну вот, Голландия - минус.

Простите, это ни для чего не важно, что там минус. Но там жил великий, великий профессор Йохан Хёзенга. Он занимался своими делами.

Он был профессор, работал в университете Лейденском. Чем занимался? Наукой, санскритом, средневековьем, изучал какие-то вещи. А в 1933 году он крепко призадумался, потому что он точно знал, что там пришли к власти такие ребята, что, скорее всего, понадобится им сколько-то лет.

Вы будете смеяться, но восемь лет, и неизбежно будет война. И неизбежно будет война, и, скорее всего, эти люди придут и Голландию уничтожат. Немцы так и поступили.

Они обещали голландцам, что они не разрушат ни одно здание, если их пустят без боя. Они пришли и разрушили города. Самый известный разрушенный город - это Роттердам, который стёрли с лица земли и после войны перестроили. В общем, Хёзенга был пророк.

Сидел пророк университетский, занимался своими вещами и понял, что у него есть очень мало времени на то, чтобы предложить свой ответ на вопрос: в чём наша надежда? На что мы можем надеяться, если рядом в Берлине сидят очень энергичные ребята, которые, скорее всего, снесут твою культуру и даже не поперхнутся, потому что это непропорциональная война. Голландия не должна устоять.

И голландец должен был как-то понять, что вселяет надежду в голландцев, что им позволяет думать, что сохранится культура, культура приумножится, что это не конец света, что будет возрождение. И он нашел ответ поразительный совершенно. Он начал наперегонки со временем и, как оказалось потом, со смертью, потому что немцы все-таки пришли, все-таки его арестовали, все-таки отправили в концлагерь. Он там долго посидел, изможденный, совершенно больной, был выпущен на свободу стариком и умер в скорости.

То есть он как-то, фактически он все предсказал, катастрофу Европы во время Второй мировой войны. Но он же выступил и как пророк, потому что все вокруг гаснет. Это то, что сейчас говорят про российско-украинскую войну.

Говорят, что это битва Давида и Голиафа. Действительно, Давида и Голиафа, потому что у Давида получается в непропорциональной войне выигрывать. И вот шахматисты пошли. И смотрите, он пытался найти исток надежды и нашёл его в странном месте, написав великую книжку, которую обычно люди знают и даже читают, но они всегда смотрят на год написания этой книжки.

Он в 1939 году опубликовал Homo Ludens, «Человек играющий». Вся эта книжка, он её писал наперегонки со смертью, в предисловии извинялся, говорил, что «я знаю, что она неаккуратная, неточная, но мне хочется это сказать, мне хочется это записать, убедить, привести аргументы, которые, может быть, потом люди будут проверять, уточнять, исследовать, но это уже не его дело. Его дело — произнести практически пророчество.

Он заявил, что Германия обязательно проиграет, потому что она перестала играть. Он проводит разделение работы и игры. И он говорит, что цивилизация может очень много работать, очень много и хорошо работать, но если она перестает играть, у нее нет будущего. Почему?

Это было противопоставление с Германией. Он говорил, что работать заставить человека можно, но нельзя заставить играть. Это пока простые рассуждения.

Заставить играть невозможно, работать, пожалуйста. Германия делает ставку на то, что заставлять людей работать, и люди умеют работать, они, конечно, очень многое сделают, но если они не играют, то есть если у них нету деятельности, в которую они вступают свободно, заставить нельзя, можно только предложить поиграть, то тогда происходит интересная вещь. В Германии, скорее всего, иссякнет энергия игры, предположил Хёзинга, потому что там люди не свободны, они будут хорошо работать, но плохо играть, в конце концов перестанут играть. Почему это важно?

Во всей своей книжке он начал доказывать такую очень важную вещь, что новые смыслы, новые идеи, инновации в культуре, вообще творчество и инновация появляются только в сфере игры. Среди работающих людей инновации никогда не возникают. Сфера инноваций - это сфера игры, а из игры инновации переходят в работу, воплощаются, разрабатываются, осуществляются.

То есть он не хотел уничтожать работу, он хотел показать, что роль игры в том, чтобы быть тем пространством, сферой, в которой рождаются новые идеи, творчество и так далее. Если культура развивается, то она развивается и сфера игры. И отсюда несложный вывод: если в Германии исчезает пространство игры, то, скорее всего, эта культура перестанет быть инновационной, и она в долгой перспективе, в долгом времени обязательно проиграет. И он этот тезис аргументировал очень развито.

Я не собираюсь его сейчас повторять, но какие-то основные вещи скажу. Эта книга так будоражит всех людей до сих пор, потому что мы привыкли повторять, что делу время по тихий час, что пока не поработал, что играть. То есть мы к игре относимся как к чему-то не очень серьезному.

Более того, мы так и думаем, что работа – это серьезно, а игра – несерьезно. Некоторые так и противопоставляют. Вот Хёйзингер начинает с того, что он говорит, что все люди, которые играли в игру, ну вот если сейчас вы после лекции зайдете в комнату, где дети играют, то, что у вас там поразит, это дух серьезности. Взрослые очень редко бывают настолько серьезны.

Практически никогда. Когда вы увидите, какие там драмы происходят, вышел человек такой, как будто у него сожгли дом, понимаете? Оказывается, он проиграл.

Он не плачет, он идет, потому что, знаете, когда дом сгорел, ты не плачешь. Чего плакать? Не перед кем плакать, мама ушла. Он проиграл.

И наоборот, идет человек, у которого все только начинается. Он подпрыгивает, но он не сильно высоко подпрыгивает, потому что ему еще целый день играть, понимаете? Он идет и подпрыгивает, и только мама понимает, насколько серьезная драма сейчас происходит.

Поэтому все там мамы обычно сидят под дверью и переживают, потому что происходит это, происходит театр серьезности. Нигде не бывают люди так серьезны, как во время игры. Это знают все, кто играет. И, конечно, Хёзенга говорит, что если вы хотите найти серьезность, встретьте игроков.

Люди на работе никогда так серьезны не бывают, никогда, как во время игры. И только плохие игры несерьезны. И он, более того, даже вывел два типа людей, которые разрушают игру.

Два типа людей разрушают игру. Одни люди - это те люди, которые играют несерьезно. Мы их все знаем. Это очень часто бабушки.

Когда ты идешь со своими шахматами, бабушка, давай поиграем, потому что с кем играть, не с котом же. И бабушка начинает с тобой играть. Она вроде правила знает, но что же она делает?

Она вообще не думает, понимаете? Она куда попало ставит. И ты изнемогаешь, потому что невозможно жить, понимаете? Перед тобой несерьезный игрок.

И как бы вот для Хёзенки вот эта первая фигура человека, разрушающего игру, это несерьезный игрок. Вторая фигура. Чем отличается работа от игры?

По Хёзенке, конечно. Тем, что цель работы, для чего человек работает, цель работы - это такая деятельность, цель которой вне ее самой. Я прихожу на работу, много и хорошо работаю, чтобы получить деньги, которые я потрачу после того, как вернусь с работы. То есть цель где-то вне игры, вне работы, вне деятельности.

Есть другая деятельность, цель которой в самой деятельности. Вот в тот момент, когда ты эту деятельность осуществляешь, ты прямо сразу цель и осуществляешь, ты внутри цели. Это называется игра.

Есть два рода деятельности: цель, которая внутри, и цель, которая снаружи. И тогда кто же самый плохой разрушитель игры на уровне с бабушкой, которая играет несерьезно? Это шулер. Человек, который играет, но как работает.

Как будто работает. Это самый ужасный человек. Он портит игру, потому что он к игре относится как к работе.

И все игроки это чувствуют, что появился кто-то, кто очень серьезно играет, но портит игру. Вот игра, превращенная в работу, это смерть игры, и несерьезная игра, это смерть игры. Тогда нужно понять, что такое серьезная игра. И опять, рассказ о Хёйзинге мне очень важен, потому что мы ровно в той же задаче находимся.

Вот идет война, а мы играем. Конечно, мы оправдываем тем, что это наши внуки играют, они маленькие. А когда взрослый человек играет, он как будто даже извиняется, что он во время войны играет.

На самом деле, пафос Хёйзинге заключался в том, что самое великое дело, которое человек должен делать, особенно во время катастрофы и войны, играть, но играть всерьез. И, наконец, еще один аргумент. Сейчас к Хёйзинге вернемся, к тому, как он разворачивает игру. И он находит эту игру у истоков всех человеческих институтов: семьи, государства, экономики, науки, военного дела.

Мы же говорим, как мы говорим, военные игры - это как бы классика, театр военных действий, театр, там же театр военных действий и так далее. То есть все человеческие сферы деятельности возникают из игры, а потом переносятся в работу и в жизнь. Все смыслы, которые человек открывает, он открывает внутри игры.

Поэтому, конечно, нужно играть. Если нам нужна трансформация, она нам нужна, то надо начинать играть. Смотрите, и последний аргумент очень серьезный. Зачем вообще людям играть?

Бывают такие периоды в культуре и в жизни человеческой, когда ты точно знаешь, что если ты не трансформируешься, ты умрешь. Бывают такие пороги в жизни, которые надо преодолевать. Это очень серьезно, очень серьезно.

Либо изменения, либо трансформация, либо буквально смерть или деградация, стагнация, все, что хотите. Такие точки трансформации. Вот Украина уже не будет такой, но она должна родиться другой. Мы в этой точке находимся как страна, как люди, как отдельные сущности.

Мы стоим на таком пороге. Мы точно знаем, что трансформация нужна. Но если человек это понимает, то одновременно он понимает другую вещь, что он не готов.

Это очень рискованно. Ты привык так жить, у тебя сложился образ жизни, у тебя есть твоя культура, твои предки, твоя традиция, всё твоё есть. И тебе говорят: «Но-но-но, надо трансформироваться». Человек медлит изо всех сил.

Чем серьёзнее трансформация, тем страшнее. И человек может головой понимать, что трансформироваться надо, а практически он даже шага не сделает. И вот это положение людей и трудность этого положения характеризуют такие общества внутри трансформации, как сегодня Украина.

Мы все немножко в этом положении. Надо делать этот шаг. Но как его сделать? Так вот, замечено давно, что трансформационные шаги люди делают примерно по такой схеме.

Когда им говорят: “Не надо трансформироваться, забудь, на время забудь, давай поиграем”. И человека вводят в игру. В игру мы входим гораздо охотнее, чем в трансформацию.

Потому что у нас есть такая идея, что если ты поиграешь, поиграешь, а потом тебя домой позовут, и всё, игра закончится. Ты поиграл и домой. Ты как бы ничем не рискуешь. Тебя бабушка ждёт на входе и на выходе.

Всё нормально. Это только игра. Но если игра серьёзная, ради этого игры и затеваются, то человек там меняется внутри игры.

Обязательно меняется. Потому что он открывает в себе что-то настолько ценное, что он больше не может быть таким. То есть все самые ценные качества человек открывает внутри игры, когда играет серьёзно. И парадокс игры в том, что мы входим в игру, надеясь, что мы останемся такие, как есть, а с другой стороны, всё человечество смотрит на нас и надеется, что мы не останемся такие, как есть.

Мы внутри игры откроем для себя что-то настолько привлекательное, что уже не будем такие, как прежде. Мы узнаем такие качества, способности, умения, которых у нас не было до игры. И поэтому все великие трансформационные процессы в истории человечества проходят через сферу игры.

Потому что практический переход человеку сделать очень страшно. Это как умереть и воскреснуть. Даже христиане не любят умирать. Недавно Пасха была, поэтому недавно перестали петь про то, что Христос воскрес из мёртвых.

То есть Пасха это про это, про умер и воскрес. И среди христиан есть такая шутка, не очень смешная шутка, но очень серьёзная, про то, что часто люди ведут себя так, христиане, что они говорят: “Бог должен умереть, а мы воскреснем”. То есть вот тебе смерть, а нам воскресение.

Но проблема в том, что это вещи неразделимые. И вот прохождение через это даёт игра и ничего больше не даёт. Это удивительно, потому что, конечно, дети это знают лучше всего, но это знают и взрослые. Это знают и взрослые.

В трудные времена, в нормальные времена, спокойные времена играют дети, взрослые ходят на работу. В трудные времена играют все. В трудные времена играют все.

И опять вот я вспомнил, мы просто сегодня шли, встретили бабушку, даже не познакомились на входе. Что делают бабушки? Бабушки ждут. Там есть чемпион, который играет, выигрывает, у него великий путь, а бабушка где-то ждет.

И, конечно, это скажется удел еще мам. И есть, конечно, когда мы говорим о пределах игры, где пределы игры? Игра же беспредельна, может быть.

Где пределы игры? Предел игры очень интересный. Люди перестают играть только в случае, если их позовет мама. Знаете, вот это в детстве страшная вещь, когда я много со студентами времени провожу, и они уже не то, что из моего поколения, я уже прадедушка по студенческим поколениям.

И меня все время интересует один вопрос: их еще родители выгоняют погулять или нет? Вот в нашем детстве был такой перформанс, назывался “Пойти погулять”. Почему-то считалось, что это очень полезно.

Ты приходишь во двор и там ходишь по двору, не знаешь, чем заняться, ходишь, потом думаешь, счастливая идея приходит в голову: “Наверное, надо Пашу позвать”. И ты начинаешь нудить, как кот под окном: “Паша, Паша, выходи”. Он тебе показывает: “Не могу, математика”. “Ну хорошо, давай”.

И ты ждёшь его, ждёшь. Потом Паша выполз, нехотя. Потом ещё кто-то выполз.

Этот перформанс назывался “Гулять”. И ты как бы гуляешь по двору. За двор ходить нельзя, ты вышел погулять. И где-то через 2-3 часа, потому что очень скучно так гулять, ты нехотя выдумываешь игру.

И вот как только ты её придумал, и как только игра пошла, и ты наконец разыгрался, в этот момент происходит страшное. Выходит мама, я не знаю, кто у вас выходил, мама или папа, на балкон и говорит: “А только имя говорит: Саша”. И ты уже все понимаешь, что пора.

Там как бы переговоры неуместны. Но некоторые отчаянные, они начинают кричать: “Еще чуть-чуть, еще полчасика, отнюдь”. И вот эти социальные переговоры начинаются: пора или не пора. И ты все равно всегда: “Не пора”.

Как это родителям вообще удается так? Некстати начать звать. Это особый дар кричать вот это имя Саша в самый неподходящий момент.

И потом вспомните все практики отлета. Как мы своим друзьям объясняем, что ты идешь. Мне всегда нравилось, что эти дети, я тоже, мы уходили не хотеть, а так специально медленно. И ты уходишь, как будто тебе очень грустно расставаться.

А потом дом пятиэтажный, и ты видишь стояк, и ты видишь, как человек по стояку бежит. Потому что он боится подвала, там бабай, и там очень сложно миновать все страхи этого вознесения, как бы вот на пятый, на четвёртый этаж. И эта метафора потрясающая, потому что один богослов когда-то сказал, что если нам повезёт, то наша жизнь будет игрой, потому что все играют: Бог играет, человек играет, всё играет, церковь играет, все играют в серьёзную игру.

Но однажды будет так, как в детстве: выйдет кто-то на балкон и скажет: “Саша, пора!” И прямо посреди неинтересной игры ты пойдёшь, потому что это важнее, чем игра. Ну, такая перспектива жизни. Значит, у нас есть время открыть силу, красоту и радость игры, понять, как внутри неё рождаются новые смыслы, научиться этой игре и потом проделать эту операцию. На самом деле, конечно, ты не очень хочешь, чтобы игра закончилась, но ты бежишь туда, пора.

Но там тоже неплохо, если что. Когда ты прибегаешь домой, там хорошо. Они не зря кричат.

Там не судья, не злой человек, там папа. Там папа, который говорит: “Пора”. И папа - это тот, кто обрывает игру, но обрывает в более сильную сторону. Я не знаю, так ли вы относились к игре, все по-разному, но я должен ещё повысить планку.

Считается, что христианская культура против игры. Может, вы это встречали, такое мнение, что актёров в церкви не любят, что в средневековье их хоронили за пределами города, там ещё что-то. Есть такая точка зрения, что нельзя быть священнику и священнику актёром, режиссёром, что это из другой оперы.

Это ложное мнение, основанное на том, что Христос, когда ругался, он иногда ругался, он использовал какие-то очень сильные слова для людей, когда они тупят. Он их называл там ехидны, порождения ехиднины. Всегда мне было интересно, кто эта ехидна такая. Но она очень милая, на самом деле.

Мы привыкли, что это что-то неприятное. Почему? Потому что Христос ругался.

И он среди вот этих сильных выражений, которые он применял к людям, иногда он говорил про них в русском, в славянском тексте: “лицемеры”. “Лицемеры” он говорил. В греческом тексте он их называет “ипокрити”. “Ипокрити” в переводе с греческого - это “актёры”.

И вот эта история про то, что человек худшее, что может сделать, это быть актёром. Но каким актёром? Когда он что-то играет, когда он не живёт серьёзно свою жизнь, а когда он несерьёзно играет, выдаёт себя за кого-то другого, притворяется, вместо лица носит маску.

Вот это человеческая способность жить не свою жизнь, притворяться кем-то. И Христос очень, как сказать, он не любил лицемерия не потому, что лицемерие было ему неприятно по психологическим причинам, а по гораздо более серьёзным. Потому что смысл человеческой жизни в том, чтобы открыть миру своё лицо, показать себя настоящего, открыться. Вместо этого человек, думая, что он открывается, он начинает носить маски хороших людей.

Как он думает, как хороший человек должен выглядеть. И, например, если ты заходишь в церковь, там очень много людей, которые выглядят как будто святые. Они начинают тише говорить, они говорят: «Господи, помилуй, спаси Господи».

И всё такое. Не улыбаются, печально выглядят. У них спецодежда есть на воскресный день: длинная юбка, специальная шапка, платок и всё такое. То есть спецодежда какая-то, и человек должен выглядеть, как будто он святой.

Это лицемерие по Христу. По Христу. Это самое страшное, что может случиться с человеком.

Он может услышать, что нужно быть святым и выглядеть как святой, вместо того, чтобы стать живым. И поэтому худшее, что с человеком может случиться, это парадокс лицемерия, когда мы из добрых побуждений начинаем кого-то играть: доброго, справедливого, ученого человека, какого хотите, не будучи сами собой. Вместо живого сердца предлагать хорошо обработанное, но каменное, как бы скульптуру вместо живого сердца. И вот именно поэтому актерство воспринимается подозрительно.

Но актерство какое? Плохое актерство, несерьезное актерство. Однажды мы с друзьями праздновали что-то, и пришла семья друзей, конечно, с ребенком.

Этот ребенок выносил мозг всем. Знаете, есть такие особенно одаренные дети, очень разнообразно разрушающие космос. И вот, значит, эта девочка и так, и плакала, и кричала. Все беспокоились, все утешали девочку, играли с ней, все делали.

Девочка не унывала, все гости старались, не помогала. Единственные люди в этой буре, кто были спокойными, это были родители. Они были абсолютно спокойны, и было видно, что они реально не волнуются.

И мы спрашивали: “Слушайте, а как вам удается? Что происходит вообще? Вам не страшно за Машу?” Маша серьезно очень страдала. И родители, помогая нам понять, что происходит, говорили: “Да перестаньте вы, Маша исполняет”.

Маша исполняет. Мы все знаем детей, которые исполняют. Когда ты точно знаешь, что трагедии нет, все в порядке, он просто исполняет, он играет роль страдающего человека.

Все видели детей, которые нормальные, хорошие дети, вообще классные. Вдруг появляется мама, и они превращаются в демонов. Они начинают плакать, сопливить, гундявить, все, как будто в него вселился другой человек, мама появилась на горизонте. Потому что все страдание мира должно быть явлено в этот момент Вселенной.

Это вообще роль мамы, понимать, до какой степени мы страдаем. И все. Вот это «Мария исполняет» — это как раз вот эта формула игры, которая Христом называлась «лицемерие».

Ну, детям все прощается, у детей даже лицемерие прекрасно. Но, значит, очень это важный момент, что из-за вот этого лицемерия 2000 лет появлялись люди, которые считали, что игра — это плохо в христианской европейской цивилизации. Но если посмотреть внимательно, то в самые тяжелые моменты, тяжелые — это тяжелые, когда цивилизация была на краю гибели, вот прямо такой момент, знаете, их всего два: либо война, либо чума, либо коронавирус. Вот когда была чума в Италии в середине XIV века, погибло от трети до половины населения Европы.

Во Флоренции погибла половина людей. И что получилось как результат? Появилось как результат итальянское возрождение.

Декамерон, Петрарка, Бокаччо, Петрарка, Данте припомнили все вот это вот. Поэтому всю войну и весь коронавирус я с разными людьми в разных обстоятельствах читаю Данте. Потому что итальянцы - это люди, которые сообразили, что если мы хотим быть живыми в эпоху катастроф, то нужно возрождение. Но возрождение в смысле реанимация.

Анима - это душа, а реанимация - это возрождение души. Когда мы проходим через большой кризис, большое страдание, и знак выхода из этого кризиса - это не то, что мы выходим изломанные, а мы выходим возрождённые. И вот эта перспектива возрождения очень важна, потому что если культура возрождается, то она становится такой красивой, что глаз не оторвать.

Ну, как итальянское возрождение. 300 лет возрождения, и с тех пор все туда ездят посмотреть, как это им удалось. Но очень важно понять, что они возрождали не столько античность, не столько Грецию, не столько Рим, как нас учат в школе, они возрождали сами себя, потому что они проходили через чуму. Проходили через чуму.

И у нас примерно такая же история сейчас. Если мы хотим понять, как это делать, надо читать Данте, потому что он занимался ровно этой задачей. Но сейчас, возвращаясь к игре, вот когда люди выбираются через эти кризисы, катастрофы, если мы посмотрим, то они выбираются всегда через игру.

В итальянском Возрождении, например, это был Бокаччо Декамерон. Вот очень странно понимать, что Декамерон, если вы понимаете, о чем речь, очень странно понимать, что Декамерон, игривая, веселая, глуповатая книга, вернее, умная книга, гениальная книга про глуповатых людей, вот так скажем, это книга, в которой описывается возрождение жизни. Вот как все начинается заново в ситуации катастрофы. И оказывается, что когда людям очень плохо, страшно плохо, они играют.

И они открывают снова энергию игры, энергию выхода из кризиса. А где это видно? В христианской культуре есть документ, реальный юридический документ первого случая зарегистрированного мученичества в Римской империи.

В городе Карфагене жили две девушки, женщины молодые. Одна родила ребенка, вторая была с ней. Перпетуя и Фелицитата их звали. Перпетуя и Фелицитата.

До этой истории я не мог запомнить их имена. После того, как узнал историю, был так потрясен, что не только имена, уже много что про них запомнил. Это история 2 века.

Самый древний римский документ судебный, где христианки приговариваются к себе. И вот их убили, и там описан их философ, учитель, который их затянул в эту историю, в эту игру, затянул в эту игру, и ему снится сон. Это первый в истории европейской культуры случай, когда человек видел, визионерская история, когда он видел рай. Вот мы же откуда-то представляем себе рай таким, а не другим.

Ну вот это первый текст. Если вы хотите почитать, прямо можно взять и почитать. Он очень подробно переведён, есть в оригинале, есть в переводе, как хотите.

И там ему приснилась такая история, что Перпетуя и Халицетата в раю подходят к некому старику седовласому, который сидит на троне, вокруг него сад, какие-то люди ходят, очень всё красиво. И он им говорит: «Там вы играли, там вы играли, теперь идите и играйте». По латыни там написано: «Ите эт лудите». «Идите и играйте».

Оба слова супер важные. И он это описал, потом погиб, это стало текстом, текст существует. И первые века христианства, девизом христиан была фраза: «Идите и играйте».

Откуда это вообще? То есть она была мученица. Она знала, что её бросят в цирк. У нас сидение там львам, кому-то ещё, там в Колизей.

Если вы были в Риме, то вы точно были возле Колизея. Там стоит это огромное пространство, возле которого все фотографируются. Это как бы для тех, кто приходил по беле… ну приходил туда, это был цирк, место развлечений.

А те, за счёт кого развлекались, были христиане, которых бросали хищным животным, и на глазах этих людей их растерзали. То есть для посетителей это был цирк, ну, развлечение, игра, игра, игра по-серьёзному. И христиане - это были люди, которые открыли для себя что-то, открыли большую игру. В языке того времени они открыли настолько великую игру, что в клетку они готовы зайти, чтобы ту не потерять.

И подтверждает эту игру, легитимирует сам Бог, который говорит: “Вы хорошо играли там, вы сумели быть верными любви, вы играли любовь, вы так здорово играли, что теперь идите и играйте здесь”. Начинается большая новая игра. То есть вот это описание человеческой жизни через игру – это прямо истоки христианской цивилизации второго века.

Идите. Слово “идите” очень важное. Почему? Потому что Христос себя называл “путь”.

“Я есть путь истинной жизни”, он говорил. И интересно, как по-китайски “путь”? Знаете?

“Дао”. То есть в китайском переводе он говорит: “Я есмь Дао”. И истина, и жизнь. Раз есть путь, по-гречески “одос”.

А человек, который идёт по пути, чтобы идти по пути, не свернуть и не заблудиться, он практикует метод, “метаодос”. Метод - это способ пройти по пути. И если я представляю себе жизнь как путь, то я на этом пути что делаю?

Я иду. Поэтому христиане - это были такие люди, которые про себя говорили, что мы - люди пути. Они не сразу придумали слово “христианин”, это не очень хорошее слово. Длинное, нелепо составленное и по другим причинам.

А до этого, прежде чем они говорили, что мы - христиане, они говорили: “Мы - люди пути”. Поэтому что делает человек пути? Идёт.

Он идёт. Чем он занимается, когда идёт? Играет. И только в V веке это поменялось.

Был другой девиз принят там и так далее, и так далее. То есть этот сюжет нам очень важен для того, чтобы понять, что люди, когда стоят перед лицом смерти, они играют. Но в серьёзном смысле.

Они играют саму свою жизнь. Можно как бы сдаться, предать жизнь, всё отдать и разрушиться, а можно играть. Когда у человека не остаётся ничего, он играет. И теперь нужно понять, как мы открываем эту энергию игры.

Нам кажется, что наши учителя игры - это дети. Дети здорово играют и так далее. И есть великий эстонский педагог и теоретик управления Юрла Воглайд, с которым как-то я имею счастье просто быть связанным и дружить.

У него много внуков и правнуков. И он великий педагог. Он считает, что он в прямом смысле великий педагог. Что это значит?

Эстонские школы сегодня в мире лучшие по неэстонским рейтингам, что важно. То есть, есть какие-то международные рейтинги школ, которые показали, что эстонские школы лучшие в мире. Для нас, конечно, важно, что это постсоветские школы.

Единственная постсоветская школа, которая стала неплохой, а даже лучшей в мире, это эстонская школа. И вот человек, о котором я говорю, Юло, он один из авторов этой педагогической реформы эстонских школ, которые сумели стать лучшими в мире. Ему 87 лет сейчас. У него очень много детей, внуков и правнуков.

И он с детьми постоянно экспериментирует. Он социолог, великий социолог. Например, чтобы было понятно уровень эксперимента, у него в доме есть небольшой порожек, ну сантиметров 10, небольшой порожек.

Он ставил своих детей в ту пору, когда они только научились ползать на четвереньках, но еще не ходить, он их ставил на ступеньку выше и уходил со ступеньки, садился в кресло и звал ребенка. И он счастливый, прямо улыбаясь, бросался навстречу, на четвереньках бежал, бежал на четвереньках и на этой ступеньке оп и падал, ударялся, плакал, поднимался. Ну и потом была какая-то коммуникация. Через какое-то время, когда уже все хорошо, Юла его ставил опять на эту ступеньку, второй раз.

Сразу видно, что дедушка, а не бабушка. Но это он делал, когда был отцом. Значит, он ставил второй раз.

И он говорит: “Поверь мне, дети делятся на три категории. Можешь проверить, если у тебя есть ступенька”. Когда будет у вас подопытный ребенок, который уже ползает, но еще не ходит, надо проверить. Вот он говорит: “Поразительно, что это очень устойчивая реакция”.

Значит, есть дети, которые один раз упав, все трое упали, да? И вот второй шаг, они на втором шаге. Одни дети, когда ты их зовешь, они улыбаются, машут тебе, но они идут.

Это умные. Есть дети, которые улыбаются, машут, а потом подползают к этому порогу, разворачиваются и кормой назад сдают. Это хитрые дети. Это хитрые дети.

И есть третья группа детей, которые так тебе рады, что они сразу бросаются навстречу и опять. Опять удар, опять слезы и все. Ты думаешь, да сколько ж можно.

Родителям третьи не очень нравятся. Они начинают за них переживать, они думают, что они вообще реально тупые, эти третьи дети. Потому что сколько ж можно. Ты уже тысячу раз упал, две руки сломал, на очереди ноги, а ты все падаешь и падаешь.

Знаете таких детей, которые так себя ведут? Значит, для родителей это прямо Божье наказание. Потому что это ты точно знаешь, что статистически раз пять он что-нибудь сломает.

Это просто, это вы должны быть счастливы, если всего пять. И он говорит, в чем парадокс этих трех типов детей. Умные и хитрые - это нормальные люди. Страну трансформируют в третье.

И никогда не было исключений. Все великие трансформаторы, реформаторы, люди, создающие новую культуру, это вот эти третьи, которых родители воспринимают как тупых. И поэтому первое правило педагогики заключается в том, чтобы сделать ставку на детей, которые тебе выносят просто всё, потому что это они будут реформировать культуру, страну, спасать мир.

Они герои. А первые двое, они очень милые, очень хорошие. Скорее всего, ты будешь умирать в доме одного из первых или одной из первых, не в доме третьего, потому что третий будет без дома, где-то в парламенте. Но очень важны эти три типа детей.

И теперь к игре. Он с ними всеми играет. Я видел эту игру.

У него есть еще одно такое правило. Он считает, что нельзя делать, недопустимо делать две вещи. Но я в Украине еще не видел ни одного человека, который следует этим правилам. Недопустимо, первое, будить детей.

Как вам нравится такое правило? Ребенок должен просыпаться с потому что больше не может спать. Такое отличное правило.

Тогда возникает вопрос: а как же школа, работа, детский сад, вот это вот все, как же с этим быть? Ответ Воглэйда: в школу дети должны ходить только если хотят. Тут мы понимаем, что вся украинская система образования под угрозой. И мы говорим: да ладно, что у вас дети сами ходят, когда хотят?

Конечно, ясно. Вы знаете такую школу, в которую дети ходят сами, и наказание для ребенка - это угроза не пустить в школу? Есть такие школы?

Я знаю три. Но это не значит, что их всего три, их гораздо больше, слава Богу. Но такие школы есть, куда для ребенка наказание родительское самое тяжелое - не пустить в школу утром. Их нельзя будить.

И главное, второе правило - нельзя прерывать игру. Если дети играют, нельзя прерывать игру. Если надо прервать игру, то ни в коем случае нельзя заставлять ребенка убирать игрушки.

Тут уже все. У мам уже наступает подозрение, что что-то пошло не так. Потому что многие считают, что деток это очень воспитывает. Убрать за собой, разложить по коробочкам, красиво, чтобы все было правильно убрано.

Потом утром тебе будет так хорошо начинать снова и все такое. Вот на самом деле это страшная катастрофа - взять и разломать цивилизацию. Человек строил, строил, строил, строил.

Теперь ты говоришь: все, мало того, что тебе сердце обливается, и тебе говорят, что тебе сейчас ее уничтожат, а тебе еще предлагают уничтожить самому. Представляете? А кто сказал, что игра помещается в один день? Большая часть игр не помещается в один день.

Это только на шахматном фестивале игра длится 5 минут или 15? По-резному. На часах сколько мы сейчас зашли?

15 минут? Да. 15 минут. Надо по часам хлопать.

Вот это очень странные правила. И Юла играет со всеми своими внуками в игру. И я это видел просто собственными глазами.

Мы приехали где-то в час дня со второго этажа спустилась сонная девочка лет пяти, протирая глаза, сказала дедушке: “Где ты был?” Его не было неделю, он был с нами. Она сказала это так, как будто, знаете, там, как сказать, Пенелопа дождалась одиннадцатого Одиссея, которого двадцать лет не было дома. Вот она так вздохнула и сказала: “Где ты был?” И он ей сказал: “Я вот с друзьями был, занимался важными делами”. Она тогда сказала: “Ну что, пойдем играть”.

И, значит, они пошли играть. Игра называется среди детей очень серьезно, это очень смешно выглядит, когда игра называется мышление. Дети трех-четырех лет играют с дедушкой в то, что они любят мыслить.

Какие игры? У него есть коробка с пуговицами, очень красивыми, разными, фактурными: две дырочки, одна дырочка, четыре дырочки, всякие дырочки. Он высыпает коробку. Это самая любимая игра, игра чемпион.

И ты должен по любым типам разделить пуговицы на горки по признакам. Например, он не говорит, на какие горки. Сам ребенок должен решить, на какие горки он разделяет сегодня.

Например, на те пуговицы, у которых две дырочки, и на те пуговицы, у которых четыре дырочки. Или на те пуговицы, которые прозрачные, или круглые, и не круглые. И вот он утверждает, что можно увидеть по возрастам, когда у человека появляются не две горки, а три горки, не три, а четыре, потом разные комбинаторики. Но в этой игре есть много динамизма.

Нам кажется, что это какая-то туповатая игра, но есть много динамизма. Например, родители детям не дают конфеты, потому что это очень вредно, конфеты. Поэтому они, дедушки, не могут сказать: «Дай конфету».

Он тогда будет преступником, он будет нарушать правила родителей. Они ему говорят: «Что-то закончилась энергия думания». И они точно знают, что в доме есть только один способ восстановить энергию думания — это конфета. И тогда им выдаются конфеты.

И, значит, это дети, которые всё время играют в игру под названием «мышление». Они заряжаются с помощью конфет, никогда их никто не будит, никогда никто не прерывает игру, и всё нормально. Вырастают нормальные дети.

Мы входим в эту историю с игрой. Теперь, подождите, я так… Значит, на таких встречах всегда есть проблема. Проблема заключается в том, что хочется при первой встрече рассказать всё, что ты понял за всю жизнь. Это многовато.

Поэтому надо следить за временем. Мне сказали, что мы с вами два часа. Я полтора часа говорю, потом можем поговорить или можем сразу.

Хорошо? Но я сейчас выложу все тезисы, которые приготовил, а потом попробуем начать. Про игру мне надо сказать такую вещь. Что это значит играть вообще?

Как это выглядит со стороны? Ну, конечно, у игры есть правила. Ясно.

Нельзя играть без правил. Правила есть, и поэтому есть два понимания того, что значит играть. Я спрашиваю человека: “Ты умеешь играть в шахматы?” Он говорит: “Да”. Мы садимся за доску.

Он действительно умеет играть в том смысле, что он хорошо знает правила. Он умеет играть в том смысле, что не нарушает правила. Но он играет ужасно плохо.

Ужасно плохо играет. И с ним очень скучно. Он слабый игрок. И ты думаешь: “Господи, он прав, он умеет играть в шахматы, но в каком-то другом смысле.

Он знает правила”. Второй уровень игры, когда человек говорит: “Я умею играть в шахматы”. Это когда он, конечно, их знает, но он их не помнит.

Но во время игры он играет и борется не за то, чтобы не нарушать правила и правильно ходить, а за то, чтобы выигрывать и чтобы игра была интересна. Он держит энергию игры. И есть игроки в двух смыслах. Первые, которые знают правила и не нарушают, и думают, что они от этого хорошо играют.

И вторые, которые следят за энергией игры, чтобы шла эта энергия. И играют ради энергии. Когда ты играешь, ты не помнишь правил.

С музыкальным инструментом то же самое. Ты тратишь годы на то, чтобы понимать, за какую струну надо дернуть, чтобы извлечь эту ноту. И человека спрашиваешь: “Ты умеешь играть на гитаре?” “Конечно. Одна струна - нота такая-то, такая-то.

И если очень внимательно и медленно, то ты умеешь играть на флейте песню “Кукушечка”. Из двух нот ты играешь “ку-ку-ку-ку” и страшно счастлив. Счастлив ты, но ещё более счастлива твоя бабушка.

Мне это всегда очень нравилось, когда я на флейту ходил, там всегда собираются бабушки на академ-концерты, первый класс или подготовительная группа. Бабушки - это вообще мои герои. Собираются бабушки, и там дети играют вот такие произведения, типа “Кукушечка”, “Первые шаги” просто. И бабушки счастливы.

Там две ноты, там надо играть: “Ку-ку, ку-ку, ку-ку”. Я думал, только бабушки могут быть счастливы, но на самом деле не только бабушки. Там в нотах, детей же учат правилам, там всегда написано, как играть.

Знаете, вот надпись под произведением. Произведение называется, это произведение называется “Кукушечка”. Потом идёт указание, например, играть медленно, быстро, сдержанно и так далее. И вот я понял, что я приобщился к музыкальной культуре в тот момент, когда возле песенки “Кукушечка”, она из двух нот состоит реально, повторяется одно и то же, было написано, что надо играть печально.

Я когда понял, что я могу, я понял, что я уже музыкант. Потому что пока я считаю нотки и куда-то тыкаю, чтобы туда попал, это еще не музыка никакая. Музыка - это когда ты с помощью двух ноток можешь передать печаль.

Вот это уже все очень серьезно. И тогда я понял, что могу, могу, я уже музыкант. Вот это два шага музыки. Вначале я выучиваю правила, их не нарушаю, а потом я забыл правила и стараюсь, чтобы получилось так печально и проникновенно, чтобы хотя бы бабушка заплакала от этой печали.

Но вот всё. И есть два понимания игры. Как будто бы всё очень просто, но попробуйте перенести на разные деятельности.

Например, мы заходим в церковь, там очень много правил: куда встать, как креститься, какую молитву читать, какую ни в коем случае. Вот уже нельзя петь: «Христос воскрес из мертвых», потому что уже четверг последний был день. Я присутствовал при дебатах двух очень серьёзных женщин, которые говорили: «Уже в среду нельзя». А другая говорит: «Ну что ты, можно в четверг».

И эта серьёзность их была такая, вот как у детей на чемпионате. Они серьёзно играют. Эти строгие женщины играют серьёзно, потому что ни в коем случае нельзя в четверг вечером читать «Христос воскресе», потому что Он уже вознёсся.

И вот это серьёзность, это серьёзность игровая. И первый уровень, мы думаем, что там очень много правил. Ты туда идёшь, в эту церковь, ну зачем ты туда, люди ходят, ну там за любовью, за огнём, за милосердием, за прощением, за нежностью, я не знаю, зачем вы ходите, если ходите, но люди ходят за чем-то существенным. А им на входе говорят, если ты хочешь вот это всё научиться, то ты должен там читать 12 раз, поститься там столько-то дней, желательно запоминай не есть вот это, это, это, это.

И думаешь, так, я ещё не готов, потому что правил очень много. И для многих людей кажется, что быть, скажем, в традиции, это хорошо помнить правила и их выполнять. И людям так нравится их выполнять.

Есть такие зануды, которые всё выполняют, вообще всё выполняют. Им кажется, что если ты что-то не выполнил, то всё, рухнул мир. И что трудно поверить, что это как с музыкальным произведением или шахматами. От того, что ты выполнил все правила, это ещё не значит, что игра пошла.

И есть те, кто приходят, зная все правила, и не вспоминают их, а просто разговаривают с Богом и входят в эту игру. И это настоящая большая-большая игра, потому что Адам в раю играл, мученики играли и нам велели. Вот про это был Хёзенга, про то, что настоящая культура – это когда человек входит в серьёзную игру, а в каждой серьёзной игре есть как бы два рукава, два крыла: правила и энергия, игривость, жизнь, жизнь с большой буквы.

Мы все хотим научиться великой большой жизни, стать причастниками большой жизни. Люди обычно от одного изнемогают, если вообще изнемогают, то только от одного, что нам кажется, что наша жизнь, ну, такая, несерьёзная. Мы живём не свою жизнь, занимаемся не тем, чем хотелось бы, убиваем время. Ну и взрослому человеку становится немножко неловко за свою жизнь.

И, конечно, главный вопрос, где взять эту настоящую жизнь, вообще, где напрячься. Вот утверждение Гёзенги, что она прячется внутри игры, если игра серьёзная. Если игра серьёзная.

И вопрос один и тот же: где взять большую жизнь? Вот, кстати, про эти три модели, давайте я ещё скажу. Я так сейчас говорю, потому что я смотрю в первые ряды, и в первых рядах я кого-то знаю, я знаю, что мы друг друга знаем, и я рассказываю так, как будто я разговариваю с друзьями. Когда говорю с друзьями, что происходит?

Ну, короче, ты не особенно думаешь о том, как тебя оценивают. Это и есть настоящий Икар. Да, да, да, всё правильно, всё правильно.

Я почему это сказал? Я боюсь, что кто-то там сидит, думает, что какой-то приехал проповедник. Если что, это не проповедь. Я это хотел сказать.

Если что, это не проповедь, это просто дружеский разговор. Я так думаю. И нам надо сейчас попасть в две энергии, извините, в два аспекта игры.

Правила, это очень важно, и жизнь, жизнь с большой буквы. Люди играют для того, чтобы добыть большую жизнь. Это логично. Но говорят, что большая жизнь приходит только к людям, которые следуют правилам.

Правила условны, как в каждой игре. Но вам шахматисты скажут, сколько в истории человечества было попыток изменить правила шахматных игр. Есть шахматы не восьмиклеточные, а там какие-нибудь ортогональные, или как они называются, господи, восьмиугольные, там ещё какие-то, ещё всякие.

То есть есть такие идиоты среди людей. Это не обзывательство, это статус. Есть идиоты, которые думают, что творчество – это когда ты меняешь правила. Знаете вы таких людей?

Обычно это подростки чаще всего, но это их никак не оскорбляет. Просто такой интересный возраст, когда кажется, что почему бы не изменить сами правила. Можно попробовать.

Но правила - это очень консервативная вещь. Они почти не меняются. Ты хочешь их изменить, ты поменял, но просто ты смотришь, а за тобой никто не пошел. Изменить правила - это очень редко кому-то удается.

И молодые люди часто очень грустят от того, что не удается поменять правила. А на самом деле это чепуха, потому что правила важны только одним, что если ты их соблюдаешь, может загореться игра, может открыться эта большая жизнь. И когда она откроется, я не буду помнить о правилах, я буду играть очень серьезно, большую смертельно серьезную игру я буду играть.

Я буду играть по правилам, не нарушая ни одного правила, но при этом я о правилах буду не помнить. Мы каждый раз играем в эту игру, когда говорим на языке. Мы, когда говорим, мы не нарушаем ни одного правила грамматики. Представляете?

Никто не знает, кто эти правила создал, почему так, а не иначе, почему принято так говорить, а не так. Но мы в основном не нарушаем правил, когда говорим. Когда пишем, уже хуже.

Когда говорим, почти никогда не нарушаем. И нас никто не учил. Никто не говорил: «Не нарушай это правило. Согласно правилам надо говорить преступление, а не преступление».

Это редко бывает в жизни. То есть языку учат не так. Нет такого момента, когда тебе рассказывают правила, ты запоминаешь.

В шахматах надо выучить правила, нужно понять правила. А в языке не так. Есть разные игры. Математика, например, это такая игра, в которой надо точно знать правила.

Если ты хоть одно правило нарушаешь, то вся эта штука не работает. Так же устроено программирование, например. А жизнь или язык устроены не так.

Там правила есть, но я могу их не знать. Вот, например, если иностранец вас спросит: «А почему вы так говорите? Вот так, а не так?» А мы не знаем, почему. Большую часть правил мы даже не осознаем, что мы им следуем, но они есть.

И вот для всех теорий игры, практик игры это очень важно, что есть уровень правил, есть уровень такого владения игрой, когда дело не в правилах. Ясно, что ты их выполняешь, но борешься ты не за это, и игру любишь не за это. Поэтому очень часто люди, как сказать, не любят игры, потому что говорят: “Господи, там какие-то правила странные, давайте правила поменяем”.

Не надо правила менять. Вот, например, если вы поменяете правила языка, ничего нового не появится. И наоборот, человек пишет стихи, создает новые смыслы, а правила, ну, конечно, те же. Более того, только благодаря правилам я понимаю, что он сказал что-то новое.

Если бы не было правил, я бы так и не понял, сказал он что-то новое или не сказал. То есть, есть вот эти два аспекта игры, очень важные. И есть крайности.

Есть люди, которые считают, что игра – это и есть движение по правилам, такая алгоритмизация игры происходит. И вторая ветвь, которая считает, что игра – это чистая энергия жизни, в которой вообще дело не в правилах. Шахматы – это образцовая игра, которая была символом интеллектуальной деятельности. И, конечно, главный вопрос – бой человека и искусственного интеллекта происходил в сфере игры в шахматы.

То есть победой считалось событие, когда шахматы выиграли чемпионам мира. Таким человеком повезло быть Каспарову. Каспаров был первый землянин, который проиграл компьютеру.

Что это значит? Это значит, компьютер он же не креативный, у него нет этой свободы игры и так далее, он просто считает. Он просто считает. И он следует правилам, он считает, обсчитывает варианты, выдает какой-то оптимальный, его натренировали люди, но он точно не креативный, он новый смысл не создает, но выигрывает.

И после этого, конечно, есть подозрение, что шахматы после того, как компьютер выиграл, должны умереть. А они не умирают, понимаете? Мы живем в интересное время, когда в культуре очень многое должно умереть, но оно не умирает.

Например, в 90-е годы считалось, что должны умереть книги, потому что появились компьютеры, электронные книги. У всех есть эти, наверное, штуки. У меня две сумки книг я зачем-то привез, ни одну не открыл. И мне всегда говорят: “Ты что, не можешь с собой читалку взять?” Это логичный вопрос.

Или сейчас все водители слушают аудиокниги. Я встретил студента, которого спросил: “Ты на кого учишься?” “На психолога”. “А как ты поступил?

Какие книжки ты читал?” Мне было интересно. Он сказал: “Я книги не читаю”. Я встретил первого студента, который поступил и блестяще учился, не читая книги. Я его спросил: “Почему?

Как это возможно, что ты не читаешь книги?” Раньше, 20 лет назад, он бы сказал, что он раздолбай. А теперь он мне говорит: “Я аудиал”. Понимаете, как изменились времена.

И это такой прорыв. Аудиал - это значит, что он всё слушает, а не читает. Он аудиал. Раньше люди, которые не умели решать математические задачки в школе, назывались идиотами, ну или глупыми людьми, глуповатыми учениками.

Теперь они называются гуманитарно одаренные, понимаете? То есть гуманизм наступает, как бы в характеристике ставки в игре растут. Гуманитарно одаренные аудиалы захватывают мир.

Но и в общем-то должно получиться так, что книги уже давно должны исчезнуть. В Украине они исчезают, действительно, книжные магазины исчезают и так далее. Если б не Львов, можно было бы потерять уже веру. Во Львове очень много книжных магазинов, и они там не думают исчезать, они растут, количество магазинов книжных растет.

В других городах не так. В Полтаве есть удивительный магазин напротив гостиницы Палаццо, где я сегодня был. Там есть Букинист.

Если вы до сих пор не знаете этот магазин, поговорите с хозяином. Вы увидите историю, в которой книги никогда не умрут. То есть они умирают, но никогда не умрут. И таких вещей очень много.

Вот игра, которая якобы построена по правилам алгоритмов, как шахматы. Кажется, она должна умереть. Каспаров же проиграл.

Чего уж говорить о нас. А на самом деле она никогда не умрет. И надо понять, почему. Если бы там был только алгоритм, то зачем детей так мучить?

Можно же просто заставить играть компьютер с компьютером на твоих глазах и всегда любоваться этой страстной игрой. А можно как-то во что-то другое сыграть? Зачем ребенка по воскресеньям тогда приводить на шахматный фестиваль?

Потому что там есть энергия игры, которая нам нужна. И теперь нам нужно перейти к педагогике. В конце концов, чего мы хотим от детей? Педагогика - это Слышите, как слово звучит странно?

Педагогика. Педагогика. Звучит немножко по-грузински.

Гогика. Педагогика. Нечто бы ее назвать нормально, как все науки: педология. Все смеются.

То есть от биологии никто не смеется. От геологии никто не смеется. От педологии всем кажется, что сказали что-то непристойное.

Сказали все: у нас наука о ребенке. Все. Больше ничего не сказали. Педология была, но не прижилась.

20-30-е годы были педологи в пединститутах, преподавали. Ничего страшного. Педагогика нормально звучит, почему-то никого не оскорбляет.

И вот педагогика - это детовождение. Рукой. Вождение рукой. Главное - материальное функция.

Что-то мы неожиданно с материнства начинаем. Я обычно с отцовства. Но давайте уже с матерью разберёмся, с материнством.

Это удивительный феномен, потому что мы все помним, как в детстве нам было страшно зайти в тёмную комнату. Потому что лучше даже не думать, кто там живёт. Под кроватью. Смотря где у вас была дислокация, вспомните, где у вас это находилось.

Этот источник всех ужасов. А вам в эту комнату почему-то надо. Вы там забыли игрушку, например.

И вы туда не можете зайти. И никому ты не можешь сказать. Такая драма. Тебе реально страшно.

Подходит мать, берёт тебя за руку, заводит в комнату, и тебе не страшно. Хотя ты прекрасно знаешь, что там находится бабай. Бабай страшный.

Рядом с матерью, мать рядом с ним — это почти пылинка. Он эту мать может разорвать в клочья. Там настоящее чудовище. Но у матери есть магическая сила руки, которая властвует над всеми бабаями Вселенной.

Она берет, заводит в комнату. Тебе не страшно, ей не страшно. Ты делаешь свои дела в самой темной комнате и выходишь.

Вот этот феномен руки матери - это классическая формула материнского воспитания. Ребенок всегда точно знает, куда ему надо, но иногда боится. Вот этот ребенок, который стоит в комнате и надо зайти, он знает, что ему нужен пистолет, например. Он не идет туда просто так, чтобы нервы потрепать.

У него дело. И мать ему помогает. Представьте себе обратную ситуацию, когда мать берет его за руку и ведет в очень неприятный магазин.

Ну, потому что надо. И тащит тебя куда-то. И ребенок начинает сопротивляться, потому что когда его ведут не туда, куда ему надо попасть, он сопротивляется этой руке. Но эта же рука имеет волшебное действие на ребенка.

Она преодолевает все страхи. Идеальная формула есть круче, чем рука, когда ребенок в городке аттракционов. Это моя любимая история.

Когда ты стоишь, и у тебя в жизни все удалось. Сегодня у тебя все удалось. Ты с ватой в левой руке, ужасной, жуткой, разноцветной ватой. В общем, есть разные варианты этого кошмара.

В другой руке у тебя все билеты на все аттракционы. Ты понимаешь, что жизнь удалась. И вдруг ты видишь краем глаза, немножко видишь, что мама исчезла.

В этот момент ты думаешь, куда она делась. Смотришь вокруг, а ее нет. Начинается внутреннее состояние отмена материнства. Когда ты понимаешь, что эта вата, эти билеты тебе 300 лет не нужны, потому что мир умер.

Все, свет погас, аттракционы тебя не привлекают, ты одинокий во Вселенной. Ужас. И вдруг появляется мать, выходит из-за киоска, выходит мать, и с этого момента ты снова счастливый, снова молодой, и снова она тебе не нужна.

Это очень важно. И снова она тебе не нужна. Это формула материнства. Самое красивое, что можно узнать о материнстве, это, конечно, битвы в песочнице.

Там встречаются серьезные джентльмены в песочнице, а мамы сидят по периметру. И там происходит рождение цивилизации. Там есть такие сцены, когда все эти бойцы, они бьются в предположении, что они держат на плечах своих судьбу мира.

И, конечно, при чем тут эта мать? И вот у тебя происходит эта история, и в какой-то момент ты понимаешь, что она исчезла. И в этот момент происходит то же самое, только драматичнее. Все битвы мира останавливаются, начинаются поиски матери.

Как только она найдена, она может сидеть, вязать, разговаривать, не заниматься педагогикой. Главное от нее ее присутствие. И тогда вся история мира продолжается.

Однажды я это понял парадоксально в церкви. Мне всегда не нравилось, что мужчины первые к причастию подходят. Там дети, мужчины, женщины. Знаете порядок?

Дети, мужчины, женщины. Мне всегда это очень раздражало. Я все время пытался женщин пропустить вперед.

Да проходите уже. Нет, нет, вы. У нас так заведено. Я думал, какое ужасное правило.

А потом понял, с чем правило связано. Был праздник Богородицы, то есть материнство. И я увидел такую вещь, что когда дети подходят к чаше, они когда это все сделали, они маме сигналят, типа все нормально.

Мама стоит и говорит: молодец, молодец. Передает приветик. Значит, все дети отчаиваются. И в какой-то момент я увидел несколько женщин взрослых, которые с точно таким же волнением и тревогой следят за мужем, чтобы он не отвлекался, чтобы он попал куда надо, сделал что надо, вышел, потом пусть делает, что хочет.

Но я понял, что вот это материнство, оно работает не только с детьми, но и с мужьями. И поэтому женщины заходят последние. Не смиренно, не потому что они не первые, а потому что как им тогда уследить за этими тупицами, которые могут не туда пойти, не то сделать и так далее.

И вот это, конечно, такая фундаментальная кнопка материнства. Она работает как рука. Конечно, с рукой есть большие проблемы. Рука работает где-то до 12-13 лет, рука матери.

И мать с этим свыкается, что у неё есть власть руки. Потом рука внезапно, более-менее внезапно, выключается. То есть тебе как было страшно, так и страшно.

Ребёнку, если ты ребёнок, ты не сильно вырос, страхи возросли. Тебе как было страшно, так и ещё больше страшно. Раньше ты просто брал руку матери и заходил, а теперь ты как бы ищешь эту руку. Она даже есть, эта рука.

Мама даже рада тебе руку дать. Проблема в том, что она больше не работает. И у тебя появляется новая задача в жизни.

Во-первых, тебе надо теперь самому с этими страхами, а во-вторых, тебе нужно утешить мать, создавать иллюзию, что её рука работает. Потому что, когда она понимает, что не работает, она расстраивается. Мать. Потому что она ничего плохого не сделала.

Она тебя как любила, так и любит. Произошла какая-то глупость. Почему-то тебе больше не нужна её рука.

И ты говоришь: “Ты никогда не думаешь о своей матери”. Начинается риторика материнства, которая называется фузия. Все психотерапевты про это всё знают. Но важно понять, как это происходит.

Это происходит именно так, что выключается власть руки матери. Она больше не справляется со страхами. И очень важно понять, что тогда делать человеку.

Ему же страшно, по-прежнему страшно. А тут ещё одна дополнительная задача: перед мамой играть театр того, что тебе не страшно. А желательно играть театр, что без неё тебе страшно, а с ней не страшно ни за что. Это, конечно, кошмар, с которым надо что-то делать.

Психотерапевты делают, но не очень хорошо. Но сама проблема существует. Что делать ребёнку в этой ситуации?

Надо же где-то найти другую руку. Некоторые считают, что рука вообще не нужна. И есть метафора, которая мне очень нравится. Её придумал митрополит Антоний Сурожский.

Метафора такая, что жизнь человека делится на несколько периодов. Первый период — это когда маленький ребёнок учится писать. Ему мама вставляет ручку, берёт его руку в свою руку и начинает так водить.

И ребёнок смотрит, а там так красиво, там очень ровненькие буковки, так красиво. Ребёнку очень нравится, как он красиво и здорово пишет свою судьбу. Так красиво, что в какой-то момент он понимает, что он просто мастер жизни. Но есть только одно «но».

Это ужасная мать, которая взяла его руку, не даёт быть свободным. Без неё бы он так здорово писал. И второй период жизни — это когда ты борешься против руки, для того чтобы освободиться от этой руки.

Когда ты побеждаешь в этой битве, победить мать несложно. Когда ты побеждаешь, ты видишь, что да, действительно, ты пишешь, пишешь свою жизнь, только, блин, некрасиво. Ты вроде сам пишешь, но получается как-то буквы кривые, не туда направлено перо, вообще не понятно, что ты пишешь некрасиво свою жизнь. И тогда у человека появляется серьезный вопрос: где взять руку, которая бы, как рука матери, взяла твою жизнь и помогла тебе, что, следите внимательно, писать красиво твою жизнь.

То есть, если бы тобою писали красиво не твою жизнь, это было бы рабство, это было бы покушение на твою свободу. Это никому не нравится, когда нами пишут не наше. Обычно мы бунтуем или соглашаемся.

Но это проблема рабства, освобождения, диктаторства и так далее. Некоторые считают, что качество жизни зависит от того, кто тобою пишет не твое. Есть важные люди, которые пишут не свое, но важное для человечества и так далее. На самом деле главная битва — как научиться писать свое, но красиво.

И мы все помним, что это получается только одним способом. Если есть рука, которая помогает мне это делать, я должен расслабиться, стать немощным и внимательным, следить за тем, как получается. И, конечно, восхищающимся, потому что пишется моя жизнь, и она красивая.

И вот это стремление написать свою жизнь красиво рождает вопрос: что это за рука такая, которая относится с большим уважением к моей свободе, которая хочет, чтобы я писал свою, а не чужую? Если эта рука пишет своё, не моё, а своё, это называется хозяин. Если пишет моё, называется отец. Называется отец.

Так появляется фигура отцовства. Отец всегда лучше, чем хозяин. Именно поэтому.

Потому что каждый хозяин хочет, чтобы мы здорово, красиво писали не свою жизнь, и он за это готов заплатить. У отца одна страсть — сделать так, чтобы ты писал красиво и сам, желательно вообще без его руки. Но если надо, она есть. Но на самом деле это не отец-отец, не биологический отец, не твой отец.

Сейчас до отца дойдем. Это Бог. Это Бог.

И получается, что в жизни есть три фазы: фаза руки матери, фаза борьбы с рукой матери и фаза поисков руки Бога. Находит человек, не находит, это другой вопрос. Но сама проблема возникает: где взять что-то, нечто в мире, которое поможет тебе красиво писать твою жизнь и так далее. И когда рука матери выключается, её функцию начинает выполнять дружба.

Для всех родителей это очень страшно, страшный период подростковый, потому что твоя рука больше не работает, а дружеская очень работает. И у родителей возникает тысяча и один страх. Ну, например, эти друзья, вы видели друзей моего сына там?

Господи, какой кошмар! А как же я, его мать, такая умная, опытная, счастливая, жертвенная и так далее. А вот эти вот раздолбаи имеют на него большее влияние, чем я. И это же настоящий кошмар.

И самое интересное, что драма подросткового возраста именно в этом, что только друзья могут тебе обеспечить эту руку, и только друзья могут обеспечить все самое ужасное, что только может быть. Я однажды читал лекцию в наркологическом реабилитационном центре в Италии о дружбе, потому что я туда приехал по дружбе. И была лекция о дружбе.

И встал один серьезный, печальный дядька, который сказал: «Вы отдаете себе отчет, что все люди в зале сегодня здесь находятся именно из-за дружбы. Все наркоманы мира стали наркоманами по дружбе, когда им по дружбе кто-то посоветовал начать это принимать». И это драма дружбы, потому что если эта дружба не помогает мне быть рукой, которая пишет мою жизнь, а не чужую, если дружба не освобождает, то зачем такая дружба? Это дружба, которая дарит тебе другое рабство.

Но, по крайней мере, это драма дружбы, а не драма материнства. А потом начинается следующая история, история отцовства. Приходит время, когда возвращается проблема отцовства.

Теперь к отцам. Сейчас я посмотрю на часы. Всё нормально? Мы начали во сколько?

Есть? Сейчас здесь? Мы позже начали.

До вечера? У меня поезд в 6. Отцовство. У меня есть друг, можно сказать, отец, в контексте нашей лекции точно отец, великий итальянский педагог Франко Нимбрини, который меня подучил читать Данте, Пиноккио, и я ему очень обязан.

Я обязан ему и Ютубу. Ну, так нельзя говорить. Ну, хорошо.

Франко Нимбрини, великий итальянский педагог. Он считает, что кризис современной педагогики заключается только в одном: утеряна фигура отцовства. В школе есть все, кроме этого. В воспитании есть все, кроме этого.

И фигура отцовства терялась постепенно, но последовательно. И что современный кризис педагогики настолько глубокий, что вывести из этого кризиса может помочь только воскрешение отца. Сейчас я постараюсь это объяснить.

В чем заключается кризис современной педагогики? Кризис заключается в феномене скуки. Скука - это на первый взгляд психологическое явление. На самом деле это симптом глубочайшей катастрофы, который называется кризис желаний.

Современные люди скандально мало хотят. Например, 30 лет назад, если педагог спрашивал ребенка: “Чего ты хочешь?” У него было много желаний, и были желания, которые были хорошие, были желания плохие. И задача педагога заключалась в том, чтобы отделить хорошие от плохих, культивировать хорошие, как бы подавлять плохие, фильтровать и все такое.

Если вы спросите, какая задача у современного педагога, она уже вообще не такая. Раньше пытались отличить добрые желания от злых, теперь задача в том, чтобы найти хоть какое-нибудь желание. Страшный суд всякого родителя, у которого есть дети-подростки: самое страшное, что в жизни бывает, это не смерть. Смерть - это такое.

Самое страшное, это когда ты смотришь в глаза собственному ребенку и говоришь: “Хочешь?” Он говорит: “Не хочу”. “А что ты хочешь?” “Оставьте меня в покое”. “А что ты будешь делать?

Ты, наверное, будешь делать что-то очень интересное”. “Телефон дайте”. “А мы не дадим тебе телефон, потому что ты слишком много времени проводишь в телефоне. Надо вначале три часа поделать математику с украинской мове, а потом мы дадим тебе телефон”.

Ну, примерно через какое-то время происходит такой эффект, что в молодости ребенок рождается живой, прекрасный, неугомонный, любознательный, любопытный. Через какое-то время ты видишь, как твой ребенок, пока ты ходишь на работу, гаснет. Гаснет, гаснет, гаснет, гаснет и все.

И в какой-то момент “не хочу”. Это называется кризис желаний. Кризис замечен, зарегистрирован где-то в 90-е годы уже социологами, что происходит какая-то очень крутая вещь. Все больше появляется людей, у которых просто нет желаний.

Когда спрашивают человека: “Что ты хочешь?” Знаете, что отвечают современные люди? Главный ответ. Догадайтесь.

Нет. Денег. Нет, денег хотят очень мало люди. Они хотят денег, чтобы они просто под подушкой появились.

Зарабатывать не хотят. А что хотят? Отдохнуть.

Отдохнуть. Я точно говорю, я проверяю. Отдохнуть. И ты спрашиваешь человека: «А когда ты устал?

Когда ты устал? Я очень много работал, я выгорел». Появилась даже отдельная псевдопроблема, великая псевдопроблема современности, называется «выгорание».

Семинары: «Как преодолеть выгорание?», «Что делать с выгоранием?», «Как именно отдохнуть?», «На какую дачу именно поехать?», «Какую рыбу именно поймать?», «С какими именно друзьями выпить, чтобы наконец отдохнуть?», «Два дня отдохнуть, три дня отдохнуть, а что-то не отдыхается, приезжаешь уставший с отдыха, жизнь трагична, недоотдыхал, сколько дней надо отдохнуть, чтобы отдохнуть окончательно?», «Психологи говорят, что 21 и так далее». Начинается весь этот бардак, связанный с тем, что мы живем среди людей, то есть нас с вами, которые скандально мало хотят. Это суждение парадоксальное, потому что никогда в истории человечества люди так не были свободны в желаниях. Все табу сняты: «Все, что хочешь, то и делай».

Все меньше и меньше табу. Все, что хочешь. Если ты в своей комнате закрылся, чтобы никто не видел, делай там, что хочешь вообще.

Никого это не интересует, что ты там будешь делать. Все свободные люди. И в принципе мы должны видеть, как и культура прорастает мириадой всяких чудесных, потрясающих новых желаний. А их нет.

Люди хотят очень мало. Отдохнуть, деньжат. Что они там еще хотят?

Пару домишек еще, машину чуть получше. Ну, такие желания. Не заводят, короче, даже тебя самого, не то, что твоих соседей. Но это начали социологи как-то объяснять, куда делись желания у людей.

Вот раньше было много табу, типа в средневековье, там была табуированная жизнь. Это нельзя, это нельзя, это нельзя. А люди были как безумцы какие-то.

Представьте, что вы рыцарю в средневековье говорите: “Слушай, свинину лучше есть обезжиренную”. Он бы посмотрел на тебя как на идиота: “О чём ты думаешь вообще? Надо скакать в Иерусалим, освобождать”. Понимаете?

Тут столько дел. У тебя прекрасная дама чахнет, Иерусалим не освобождён, университет не основан, страна гибнет, надо спасать. А тебе говорят: “Ты что-то запустил дело, ты много шпината ешь.

Если будешь так увлекаться шпинатом, начнётся подагра, понятно? Потом придётся есть вот этот, как он называется, господи, забыл, слава Богу, название этого лекарства, которое понижает уровень мочевой кислоты в организме и подагра уменьшается. И ты видишь людей очень интересных, которые всю свою жизнь тратят на какие-то очень убогие желания, чтобы подагра меньше болела, ещё что-то и так далее. Надо как-то объяснить, как это вышло.

Придумал объяснение, которое мне нравится, Жижек. Есть такой современный философ Славой Жижек. Он придумал такую вещь.

Он говорит: “Современные люди - это очень простые ребята. У них три императива, три правила всего осталось в жизни. Первое - максимизировать наслаждение. Второе - минимизировать страдания.

И третье - не мешать другим делать то же самое. Если человек свято чтит третье правило, это значит, что он почти святой. Это моральный герой современности, который следит, чтобы все люди так максимизировали наслаждение, минимизировали страдания, чтобы не мешать другим.

Обычно они еще и мешают другим это делать. Ну вот и все. Но когда мы это приняли, мы же существа разумные, мы же понимаем головой, что если ты будешь увлекаться в молодости максимизацией наслаждений, если будешь как можешь сильно наслаждаться, то, скорее всего, вторую половину жизни ты будешь минимизировать страдания. Ну, подсказывает логика, потому что чувствилище тела у тебя одно, второго нет.

Все это ты будешь делать с его помощью, другого не будет. Поэтому ум современности заключается в том, чтобы желать сдержанно. По чуть-чуть это называется.

По чуть-чуть. И поэтому на рынке появляются продукты типа пива без алкоголя, сигареты без никотина. Что еще? Кофе без кофеина.

Это страшный суд женщина. Все, не только. Короче говоря, это список товаров.

Вы представьте, что если есть товары, то есть производство. Если есть производство, значит есть гений, который это сделает. Диетическая Coca-Cola, понимаете? Диетическая.

И так далее. То есть мы живем в культуре, в которой подыгрывают нам в этой сфере сдержанных желаний. Мы должны как бы по-умному желать.

По-умному — это надо все время решать, какое хорошее, а какое не очень. Ну, которое будет тебя разрушать, а какое не будет. А поскольку ты не специалист, ты не нутрициолог, и ты даже не знаешь слово, что значит, то у тебя какой вариант? Лучше вообще не ешь.

Но так тоже нельзя, так ты умрешь. Поэтому надо есть невкусную морковку обязательно. И возникает такая идея, что чем более невкусная, тем более полезная.

И поэтому выбирать надо невкусное, полезное, вообще не красивое желательно, чтобы не манило. А такая желательно овсяная кашка, очень полезная, желательно туда добавить что-нибудь супер полезное, невидимое. И получается современный человек, который, чтобы не вляпаться, не желает. И это такой обвал желаний.

Люди желают всё меньше и меньше, и меньше, и меньше. Вместо этого берегутся, оптимизируют риски, тратят много времени на то, чтобы самозащититься, чтобы прожить на три дня дольше, чем, скорее всего, было бы, если бы ты не налегал на шпинат и так далее, и так далее. Получается очень убогое существование, которое взрослых устраивает, не устраивает подростков.

И тут начинается вот эта прекрасная проблема: кризис желаний или скука. Из скуки рождается насилие. Все спорят, выясняют, откуда насилие рождается. Если серьезно, то оно рождается из скуки.

Не из обездоленных масс, не из неудовлетворенности базовых потребностей, как думали марксисты. Оно рождается не от того, что нечего есть, а от того, что у тебя нет желаний. И сейчас мы это не аргументируем.

И если мы это принимаем как кризис, что может спасти человека от скуки? Вообще что? Где искать это лекарство? Вот Нимбринни считает, что фигура, которая в нашей жизни призвана к тому, чтобы спасать от скуки, называется отец.

Сейчас буду обосновывать. Когда современного человека мы спрашиваем, что такое отцовство, кто такой отец вообще, это кто? Обычно говорят две вещи.

Первая вещь - это тот добытчик и обеспечиватель, тот, кто обеспечивает семью всем необходимым. Это его функция добытчика. Вторая функция - быть моральным авторитетом собственному ребенку. Об этом мечтают все мамы, чтобы папа был молодец, чтобы он был воплощенный идеал, чтобы можно было сказать ребенку: “Посмотри на отца”.

В общем, все мамы к этому стремятся, все отцы в этот момент напрягаются, потому что понятно, что, скорее всего, ты не потянешь. И выглядит это обычно так, что моральным авторитетом каждый отец знает, что моральным авторитетом собственного ребенка быть реально очень трудно. Почему?

Потому что дети о нас слишком много знают. Они знают о нас практически все. Когда ты на работе, ты можешь быть моральным авторитетом. Когда ты в общественном транспорте, очень легко.

Когда ты идешь по тротуару и делаешь замечания тому, кто не идет по тротуару, это вообще супер моральный авторитет. Единственное место, где быть моральным авторитетом практически невозможно, это дома. Потому что эти дети, они видели все, все твои взлеты и падения.

Поэтому у Нимбринни есть очень хороший тезис и важный, что это действительно важно, чтобы отец был моральный авторитет, но, слава Богу, дети нам многое прощают. Это так звучит оптимистически, но серьезный педагогический тезис, из-за которого следует уже драма, звучит так: дети нам прощают больше, чем мы им. Это такое очень важное неравенство. Взрослые, очень многие взрослые не готовы его признать.

Вот когда у родителей кризис отношений с детьми, как правило, это означает, что родители искренне не признают это неравенство. Тебе кажется, что ты его любишь, любишь, любишь, а он, как в одном из фильмов про цыган: “Папа тебя любит, а ты папу бесишь”. Вот это как бы в одну сторону неравенство.

Обычно исходят из этой идеи, типа: “Мы, взрослые люди, воспитываем детей, мы им передаем, они не берут”. Ну и так далее. Начинается разговор про то, что мы даем им больше, чем они нам. На самом деле это неправда.

Они нам прощают гораздо больше, чем мы им. И очень важно заметить, почему взрослые это не видят. Вот ровно в тот момент, когда у взрослого человека открываются глаза, и он это признает, начинаются великие и новые отношения с собственным ребенком.

Но это по поводу морального авторитета. По поводу морального авторитета. То есть с отцовством связывают две функции: добычу и моральный авторитет. Но есть третья функция, которая утеряна, которая и есть, собственно говоря, отцовство.

Потому что дети могут родителям простить практически все. Дети легко прощают. Но есть одна вещь, которую им простить очень трудно, практически невозможно.

Это зона непростительного, когда ребенок очень хочет простить, но не получается. Это именно когда отец не отец в третьем смысле. И поэтому третий смысл очень важен. Кризис отцовства, который Нимбринни фиксирует как педагог, он считает, что это кризис, которому лет 400.

Он развивается постепенно и привёл к кризису скуки, кризису потери желаний, измельчению желаний в детях, ну и вообще в людях. Это один кризис. Кризис желания.

Он связан с тем, что потеряна третья функция отцовства. Отец – это человек, который в нашей жизни должен мне показать, как ребёнку, пришедшему в мир, что эта жизнь – великое приключение, стоящее того, чтобы его жить. Что жизнь – это большая, прекрасная и великая штука. И если весь мир тебе начнёт доказывать, что жизнь – это катастрофа, хаос, дерьмо, боль, кровь, смерть, болезни, ничего хорошего, то ты видел глаза отца.

Ты видел и знаешь твёрдо, потому что у тебя был в жизни отец, благодаря которому ты знаешь, что жизнь – великое приключение. Эта функция называется функция отцовства. Надо понять, как отцы её осуществляют, как это происходит.

Но чаще всего современные отцы этого не делают. Они добывают, они изображают из себя моральный авторитет и ношение норм каких-то: так принято, так не принято и так далее. Но третья функция - свидетельство жизни, они на себя эту функцию редко берут. Поэтому мы живем в мире социального сиротства.

Людей, у которых есть отцы, но отцы не выполняют функцию отцовства. И ребенок оказывается, например, сиротой при живом отце, который очень много работает, очень здорово добывает, вообще первоклассно читает морали, но никогда не доказывает своим существованием, что жизнь - это великая штука. Надо войти в эту точку, немножко понять, как отцовство осуществляется.

Но сейчас важно понять, что отцовство умирало. Мы живём в культуре, в которой такую функцию выполнял Бог-отец. Ну, например, в притче о блудном сыне. Мы как бы живём в культуре, в которой отцовство вшито, как кот в небеса вообще.

То есть Бог, если он есть, то он отец. Это первое. Поэтому все христиане знают только одну молитву наизусть, потому что Христос другой не придумал: «Отче наш».

То есть если ты научился говорить «Отче наш», потом тебе биологический отец уже как бы и не нужен, потому что ты разобрался, где твой отец. Но это может сделать только отец. Он может показать тебе, как отец, что отцовство глубже, чем он сам. Но сейчас не об этом.

И формула такая. Формулу придумал Вуди Аллен, великий американский богослов и философ, если вы знаете, о ком я говорю. Вуди Аллен, знаете такого актера?

Он деньги зарабатывает тем, что он режиссер и актер, но вообще он философ, богослов, мыслитель и так далее. Он придумал массу великих вещей. Например, у него вот кризис отцовства так описывается: Бог умер, отец умер, извините, неправильно, Бог умер, Маркс умер, да и мне что-то нездоровится. Это три сцены умирания отцовства.

Вначале люди решили, что если подвинуть Бога с пьедестала отца, то сразу найдутся другие прекрасные отцы: Маркс, Ницше, Фрейд, всякие великаны мысли. Потом мы начинаем не доверять им, их убираем и говорим: “Зачем они мне? Я сам отец”.

А потом тебе что-то нездоровится. Но это краткая история, краткий пересказ потери отца во времени. Нам надо понять, кто этот отца, а потом закончить тем, что связать эту фигуру всё-таки с шахматами. Интересно, шахматистов стало хоть ползала?

Тут появились люди, у которых дети сейчас играют? Поднимите руки. Всё?

Что, ушли уже остальные? Ни у кого больше дети не играют прямо сейчас? Вам мало как? Хорошо, спасибо.

Страшный тест ещё. Можно? Может, добавились люди?

Интересно. Поднимите руку, это такой каминг-аут. Мы на шахматном фестивале. Поднимите руки те, кто не умеет играть в шахматы.

Это коэффициент надежды на Полтаву как шахматную столицу. Надо создавать школу для взрослых. Сейчас, подождите, нам эту точку надо не утерять.

Шахматы для взрослых, скажете потом. Если я забуду вдруг, если я не скажу. Однажды выступал на страшно пафосной конференции богословской. Мне было страшно.

Я был молодой, мне было страшно. А там выступали какие-то послы, дипломаты. Это было в Минске.

Первый день конференции. Сидел страшно важный митрополит Филарет в Минске. Такая очень пафосная конференция. А я зачем-то с пираляку назвал свой доклад названием конференции.

Ну, типа, наука называлась «Современные аспекты диалога науки и религии». А я назвал «Наука и религия. Модели диалога».

И, конечно, мой доклад поставили в первый день, в первую секцию. Выступают эти великаны, какие-то послы, ну, в общем, зануды. Сидят в зале, и все в зале спят. А ведущий говорит: «Есть вопросы?» «Нет вопросов».

«Следующий докладчик». И так весь день ты слушаешь какую-то фигню. И, значит, мне надо выходить.

И он говорит, ведущий: «Филоненко, я выхожу на сцену, в общем, я понимаю, что я все проиграл. Вообще, надо же что-то делать с этим залом. Все уже почти спят». Я говорю: «Слушайте, у меня, я буду сейчас про НЛО и религию говорить, но на самом деле я хочу ответить на один вопрос: почему Господь уничтожил динозавров?» В этот момент ведущий на меня смотрит так: «Откуда-то прорвался сумасшедший на сцену».

Он посмотрел, проверил, решил рискнуть. И я говорю зрительному залу: «Слушайте, если я увлекусь и буду рассказывать что-то другое и так и не отвечу на вопрос, вы мне напомните. Я тогда вам расскажу, почему Господь уничтожил динозавров».

И я этот доклад читаю, он там типа полчаса, длинный. Читаю, читаю доклад, пу-пу-пу, что-то аргументирую. Заканчиваю доклад, и ведущий таким официозным голосом говорит: «Может быть, есть у кого-то вопросы к докладу?» И у всех так: «Что там с динозаврами?» Короче говоря, что там с динозаврами? Вот это, пожалуйста, если я сейчас увлекусь и так и не расскажу, зачем взрослым играть в шахматы, хорошо, вы мне напомните.

И это очень важный момент в конце. Едем дальше. Отцовство.

Я не знаю, нравится вам этот тезис или нет. Значит, отец – это свидетель того, что в жизни есть что-то великое. Как он об этом свидетельствует? Все нормальные люди, когда встречают что-то великое, они переживают одно и то же: мурашки по позвоночнику, потерю дара речи.

Ты встречаешь что-то такое большое, что рядом с ним ты маленький, но это тебя не подавляет, а делает счастливым. Так, как ребенка, который впервые приехал на море. Перед тобой бесконечность, но ты счастлив.

Тебя не угнетает то, что ты маленький. Нормально, наоборот, все хорошо. Значит, как отец убеждает ребенка, что что-то великое есть? Не изображая из себя величие, это называется моральный авторитет, а ведя себя так, как будто ты человек перед великим.

Не как будто, а действительно живя перед великим. И тогда оказывается, что ребенок все время видит человека взрослого, который живой, трепещущий, полный вкуса жизни. Вот это Ж большое, жизнь с ним происходит, понимаете?

Он весь как листок трепещет, потому что жизнь — это великая штука. И ребенок знает, что его отец такой большой, мощный, настоящий, в этом мире знает вещи, перед которыми он благоговеет. И так происходит воспитание через отцовство. Отец — это тот, кто доносит, что великие вещи есть.

Это не значит, что это он сам. И наоборот. Нембринер рассказывает всегда такую историю, что у них в семье 10 детей.

И они, конечно, вели себя плохо. В комнате шесть мальчиков, все время мутузятся. Он говорит: «Как нас воспитывал отец? Он никогда не заходил и не говорил: «Ребята, давайте помолимся, это очень важно, это наша итальянская традиция, ни один нормальный человек не может быть без веры».

Он вообще этого ничего не говорил. Он заходил, он был крестьянин, простой человек. Он заходил, мои самые любимые педагоги, это мужчины, которые в месяц говорят два слова.

Их уже почти не осталось, но есть еще поэтому я их коллекционирую. Они воспитывают жестами, а не словами. И вот этот из такого же ряда был. Он зашел, заходил в комнату каждый вечер к своим парням и говорил: “Чао, рогацы”.

Становился на колени перед Богородицей. Он католик. И молился, как простой человек.

Читал несколько молитв, вставал, говорил пацанам: “Бононотте”. И шел спать. Он их никогда не учил молиться, никогда не говорил, правильно или неправильно они делают. Он говорит: “Почему-то мы становились вместе”.

Он говорит: “Я не помню момента, когда меня научили это делать”. Мы просто становились с ним, повторяли, и он уходил. И формула звучит так.

Формула Нимбриджа: “Я навсегда благодарен своему отцу за то, что тот занимался своей святостью, а не нашей”. Плохие отцы делают всё наоборот. Они всё время занимаются святостью своих детей и никогда не занимаются своей собственной. Это формула антиотцовства: как бы повоспитывать ребёнка так, чтобы он не повторил твоих ошибок.

Это такая очень модная формула современности. Этот отец знал, что у него куча ошибок, он знал, что он не моральный авторитет. Вообще это не его функция быть моральным авторитетом.

Его функция доказать ребёнку, что есть великие вещи в мире. И тогда ребёнок начинает жить. То есть весь мир доказывает что-то противоположное, а ты показываешь ему, что это есть. Что есть?

Есть красота, есть величие, есть море, перед которым твоя жизнь маленькая, но прекрасная. Для каждого человека это очень важно знать, что море есть. Если его нет, надо искать.

Потому что еще не родился человек, который может быть счастлив вдали от моря. Отец - это человек, который знакомит ребенка с морем. Есть анти-отец. Вот его надо увидеть.

Мы думаем, что если нет отцовства, то ничего страшного. Это как бы безотцовщина. Но есть еще хуже.

Есть анти-отцы. Анти-отцы выглядят так. Я сейчас, раз в Полтаве, надо рассказывать. Я эту историю очень люблю, потому что собственными ушами слышал, как Нимбринни ее рассказывал нескольким тысячам людей в зале.

Несколько тысяч - это много. Он рассказывал, что у него в школе завелся отец. Школа, самая большая школа в Италии, частная, недалеко от Бергамо.

Это крестьянский район. И там люди, в основном, это крестьяне из района. И вот завелся такой местный бизнесмен, очень серьезный мужчина, у которого бизнес. Он подъезжал в школу за ребенком чуть раньше, потому что он ответственный отец.

Он шел к президенту его поприветствовать, потому что он еще и социально ответственный отец. И он президенту, то есть Нембрине, все время рассказывал одну и ту же историю. Он рассказывал, как у них в селе все ужасно: коррупция, вот этот мэр, вот эти люди, вот это все, все катится в мир, в тартарары.

И он каждый вечер ему это все рассказывал. Но Нембрине терпел, терпел, потому что это так и есть. А этот наш герой, вот этот, заходивший в комнату, он еще повторял все время одно и то же слово. Ну, такое, не особенно ругательное, поэтому и скажу.

Он все время говорил, что жизнь - это жопа. Это у него проходило через его речь такой красной нитью, что он все время повторял, что как бы каждый день его убеждал в том, что жизнь - это жопа. Двое мужчин, которые делились впечатлениями от жизни, и у нашего этого отца, у него были даже аргументы, почему это так.

Жизнь преподносила аргументы. Это вы знаете. Есть тысяча один аргумент, почему это так. И в какой-то момент Франкл говорит: “Я понял, что он так не только со мной разговаривает, но и со своим сыном.

И я, говорит, мог это терпеть сколько угодно, но когда я понял, что он так с сыном разговаривает, я решил с ним поговорить, потому что это антиотцовство. Есть такие отцы, которые думают, что если не ты, то кто твоему ребенку объяснит, что мир - это жопа? Кто?

Он же так и будет идеалист, фантазер, шахматист. Он будет вот этот летающий непонятно где. А есть серьезный отец, который скажет: “Сынок, поехали, я тебе покажу правду”. И повезет, показывает правду.

И таких отцов очень много. И поэтому надо спасать детей от таких отцов. И Нимбрин решил с ним поговорить.

А он выглядит очень серьезно, этот директор школы. Он такой прямо очень мужественный человек и отец. И он, значит, позвал его на разговор. Короткий разговор такой был примерно.

Он говорит ему: “Послушайте, сеньор, мы с вами старые, опытные люди. Вы правы. Жизнь действительно жопа.

Давайте исходить из этого. Но тогда, раз мы с вами согласны, то мне кажется, что вы ведёте себя нерационально”. Нерационально. Очень важно, что он апеллирует к уму.

Именно к уму. Не к сердцу, а к уму. Он же умный человек, он же предприниматель.

И он ему говорит: “Вы ведёте себя нерационально. А именно, если вы уже поняли, что жизнь - это жопа, то очень нерационально углубляться. Что вы хотите там открыть? Там будет только темнеть и вонять всё больше и больше.

Мир будет становиться, как нам вчера сказали, мутным и под давлением. Вы только откроете глубину ровно столько, сколько потянете. Скорее всего, задохнётесь.

Это неумно. Если вы умный человек, я вам хочу сообщить, что есть вторая возможность, второй счастливый шанс. Надо не углубляться, а разворачиваться. Ты должен остановиться немедленно, когда ты это уже понял, что жизнь — это жопа.

С этого момента надо вращаться, вращаться, вращаться до тех пор, пока ты не увидишь вдалеке, во тьме, маленькую-маленькую светящуюся точечку. Эта точечка — твой шанс. С этого момента нужно туда ползти неотвратимо.

И опыт показывает, что в какой-то момент наступает освобождение. Открывается новая реальность, свет, цветы, цвета, мир. Распахивается жизнь. И главное, не забудь о ребенке в этот момент.

То есть ты ему нужен для того, чтобы он поверил в маленькую светящуюся точечку. Потому что все ему будут рассказывать, что тьма охватила мир. Все вокруг воняет и черным-черно.

И отсюда не выбраться. Такова природа мироздания. А ты, как отец, можешь ему сказать: «Не бойся, имей мужество идти за своим сердцем». Вот эта точечка — это звезда, идя на которую мы выйдем.

Это такой народный пересказ мифа Платона о пещере. На этом построена вся европейская педагогика, что в нашей жизни должны быть отцы, которые умеют ходить по звёздам. Звёзды выглядят маленькими, практически несущественными, но опыт и практика жизни показывает, что двигаясь так, ты становишься счастливым.

Углубляясь, ты становишься несчастным. Вот эта фигура разворота по Гречневой называется метанойя или обращение. Обращение от слова вращение. Его переводят не очень хорошо.

Поворот ума. Нус - это ум. Метанойя - поворот ума.

Переводят почему-то словом покаяние. На самом деле обращение - это хорошее слово. И вот отцовство - это то, что учит ребенка обращению. Отец - это тот, благодаря которому я знаю, что величие есть.

Еще метафора. Две метафоры отцовства по Нимбрине. Вторая метафора такая: ты отец, ты выходишь на улицу и видишь, что твой ребенок ковыряется в грязной, вонючей луже.

И счастлив там уже, грязный такой. Как бы ты понимаешь, что он свободный, имеет право, ну как бы сидит, ковыряется. Но тебе неприятно. Ты, как отец, можешь тремя способами поступить.

Первый способ: достать оттуда, сказать: “Больше так никогда не делай, пойди умойся, это грязь, хорошие дети так себя не ведут”. Это первый вариант. Никого не убеждают.

Особенно третий тип детей. Помните о третьем типе нас интересующих? Второй вариант: ты, как отец, понимаешь, что это ужас, потому что за холмом море. И он вместо того, чтобы быть на море, сидит в этом дерьме, ковыряется.

Ты просто достаёшь этого ребёнка и относишь силой на море и ставишь. Ребёнок не увидит моря, потому что будет занят борьбой за свободу. Третий вариант: отец должен так посмотреть на ребёнка, чтобы тот увидел, что в глазах у твоего отца отражается море, что твой отец что-то знает, и в его глазах есть такая боль, и такой призыв, и такая надежда, что ты готов за ним идти.

И он говорит: “Сынок, это прекрасно, но пойдём, я тебе покажу что-то лучше”. И он идёт с тобой к морю, и ты идёшь, и в конце концов приходишь на море. То есть функция отца - открыть дорогу к морю. И там есть один момент, который полтавчан должен особенно интересовать.

Представьте себе, что эта дорога долгая к морю, очень долгая, длится годами. И тогда в какой-то момент отец стареет, а сын берёт его на плечи, несёт, потому что отцовство — это не сила, как многие думают, а способность видеть море, способность знать, куда идти. Это глаза.

Отцовство — это глаза. Если мать — это рука, то отцовство — это глаза, это способность показать, куда мы идём. И если он дряхлый, то он всё ещё отец, потому что он знает, куда он смотрит. Эта фигура сына, выносящего отца на плечах, это классическая фигура Энея, который выносит Анхиза, своего отца, из горящей Трои, в которой они проиграли всё.

Сын, спасающий отца, выносит отца, сохранив отцовство. Из этой истории рождается Эней, потом Энеида, потом Украина, и потом Котляревский сидит на своей Ивановой горе и помогает украинцам понять, что они тоже следуют матрице Энея, что мы оказались в ситуации в начале XIX века, в которой, если Украина будет, то она будет по формуле сына, выносящего отца на плечах. Поэтому в центре Полтавы должен стоять памятник Энея, выносящего на плечах Анхиза.

Раз уж Энеида. Но Анхиза я не видел. Энея видел, Анхиза пока нет. Поэтому в конце концов однажды мы будем читать в Полтаве Энеиду Котляревского одновременно с Энеидой Вергилием, потому что всё здесь это было понято, в Полтаве.

Вот это формула настоящего отцовства. Что такое современное сиротство? Это противоположная ситуация, когда у тебя отец есть, но он сам не знает, что жизнь великая вещь.

Он приходит уставший, разрушенный, не понимающий, зачем жить. И он говорит: «Я живу ради тебя». Это самое худшее, что может сказать отец и мать своему ребенку. «Я живу ради тебя».

Это уже все, это почти конец света, хуже ничего нет. А может, есть все-таки, надо поискать. И смотрите, третья метафора очень важная.

Представьте себе курятник. Это не гадкий утенок, это другая сказка. Представьте себе курятник, и там народная учительница Украины, курица, воспитывает цыплят. И среди цыплят забирался один ненормальный, с длинной шеей, огромной головой, еле голову носит, такая тяжелая, и он прожорливый, ему надо втрое больше, чем всем цыплятам, а он вместо того, чтобы искать червей, все время крутит головой и смотрит на небо.

Она не знает, откуда он это взялся, но она народная учительница, поэтому ей несложно его тоже воспитывать. Но она беспокоится, понимает, что брошен вызов. Она должна его научить добывать червей, во-первых.

Ее очень беспокоит то, что он это делает хуже цыплят, и смотрит зачем-то на небо. Потом, в один прекрасный день, этот птенец, который смотрит на небо и страдает от этого, что очень важно, он не понимает, зачем это так с ним, все другие вокруг. В какой-то момент он видит по небу маленькую летящую точечку, черненькую точечку. Это орел.

Орел вылетел случайно, он не педагог. Педагог в этой истории - это курица. Но он просто из дома, его жена послала в магазин.

Он летит по делу как бы. А этот птенец смотрит на точку, и в нем работает импринтинг. Он понимает, что он орел. И он с этого момента начинает взлетать, взлетать и улетает.

Вот в воспитании, в пути человека всегда есть две фигуры: учитель, вот эта мать, или если она гений, она точно знает о том, что должен быть орел, вот эта летящая точка, иначе не будет. То есть она что делает курице, если она видит, что у цыпленка проблемы? Худшее, что она может сделать, симулировать орла, пытаться выглядеть как орел, залазить, взлетать на забор, прыгать с забора, там песню орла петь: “Орленок, орленок, взлети выше солнца”, там что-нибудь такое.

Но она же не орел, и он знает, что она не орел. Это симуляция, как бы это не очень хорошая стратегия. Вторая стратегия - говорить этому орленку: “Смотри на землю, не отвлекайся, ищи своего червяка, сдохнешь, если не найдешь. Летай ниже”.

Это вторая плохая позиция. Что такое средняя хорошая позиция? Хорошая позиция - это когда ты знаешь, что это зачем-то надо, вот это вращение шеи, и ты поддерживаешь в нем надежду, что это однажды сработает.

Как правило, срабатывает. То есть ты готовишь встречу с орлом. Вот этот орел летающий - это функция отцовская, а беспокоящаяся курица - это функция материнства. Причем тут игра?

Наверное, уже пора закругляться и уж точно поговорить. Причем тут игра? Игра - это то, что возвращает нам нужду в отцовстве, в величии жизни.

Мы играем для того, чтобы переоткрыть энергию жизни, открыть величие жизни. Это то, что помогают нам делать отцы. Отцы - это люди, которые в детстве помогают понять, что играть - это хорошо. Не только делать уроки, помогать маме, делать полезные вещи и так далее, а играть хорошо.

Потому что игра - это мощнейший, прямой способ показать величие жизни. Если не верите, сегодня у нас счастливая возможность, можете после лекции пойти посмотреть на детей, которые играют. Чем меньше, тем лучше.

В самую младшую группу зайдите, посмотрите на лица, как эти дети играют. Когда-то я преподавал для очень маленьких детей, я написал в программе, что для 10-летних. Пришли мамы, у которых были 5-летние. Я сначала не знал, что делать, потом я их рассадил, на первом ряду сидели самые маленькие, потом повзрослели, потом взрослые, потом родители сзади сидели.

И происходили такие диалоги. И один папа опоздал. Я всем детям говорю: «Найдите на картинке волка, найдите на картине волка».

И все дети подпрыгивают со стульев и начинают искать волка на экране. И кто-то говорит: «Нашёл, нашёл». И зашла маленькая такая девочка, неразговорчивая. Она зашла, она видит, что дети какого-то волка ищут.

И в какой-то момент все дети начинают кричать: «Нашёл, нашёл». И она входит как бы в транс и начинает тоже прыгать и кричать: «Нашла, нашла». А папа краснеет.

Это реальная история. Краснеет и сквозь всех детей мне говорит в глаза. Мы глазами встретились, и он мне говорит: «Она ничего не нашла. Она ничего не нашла».

Думаю: «Идиот, что ли?» Я говорю: «Вы следите, следите за ней». А им пофигу, детям, о чем мы говорим. Я папе говорю: «Да следите за своей дочерью.

Вы сейчас увидите чудо. Вот увидите чудо». Потому что вначале она прыгает со всеми детьми и кричит: «Нашла, нашла!», но она не нашла. И вдруг в какой-то момент она останавливается, и она нашла.

И у неё меняется лицо прямо. Ну всё меняется. Осанка, повадка.

Ну меняется. Я говорю: «Вы видели? Видели?» Вот это всё, что вы должны делать со своим ребёнком. Вы должны вот это делать.

Больше ничего. Это называется отцовство. Когда человек от симуляции того, что он что-то нашёл, переходит к потрясению от того, что это действительно существует.

И вот этот переход обеспечивают отцы. Сделать это можно только одним способом. Ребёнок на доверии к отцу начинает серьёзно играть и открывает серьёзную большую великую игру жизни. И у него появляется шанс быть бескомпромиссно счастливым.

По поводу шахмат для взрослых. Есть такая в культуре украинской сегодня проблема. Почему в украинской?

Потому что мы находимся в точке трансформации. Либо мы трансформируемся, либо умрем. В точке трансформации. Взрослые это понимая, не трансформируются.

Это огромная драма. В Украине не развито образование для взрослых и не развивается. Взрослые все время говорят, что они вот-вот скоро начнут, они обязательно трансформируются, но они это сделают завтра, а не сегодня.

И поэтому они ничего не делают. И это большой парадокс, обратная петля удушающая, обратная удушающая петля. Взрослые не меняются, взрослые не трансформируются. Поэтому они, как идиоты, часто надеются, что страна изменится, а люди нет.

Так не будет. И поэтому немножко волнительно. Так проблематизируется взрослое образование.

Мы понимаем, что трансформация Украины связана по-серьезному с уровнем трансформации взрослых людей. Они не трансформируются. Поэтому мы должны понять однажды, как происходит трансформация взрослых, как они решаются трансформироваться. Только одним способом.

Они готовы это делать, если это нужно их детям. Для себя они не готовы. Они уже как бы отжили свое.

Некогда. Они добытчики, бизнесмены, страшно серьезные люди. Они готовы меняться только в одном случае: если это нужно их детям. Они очень хотят быть нужными своим детям.

Они ходят на родительские собрания, покупают занавески, цветы учителю покупают, не очень хорошие, плохие конфеты. Ну вот это все. Но это все, конечно, индульгенция.

Это все откуп. Это плата за сиротство детей. Никогда дети не были так одинокие и сиротливы, как во время развитых магазинов, специализированных магазинов для игрушек. Никогда в мире не было столько игрушек, и никогда дети не были так сиротливы, как сегодня.

И вот тогда возникает такая интересная вещь, если серьезно, то оказывается, что взрослые готовы меняться, готовы, если это нужно их детям. Но только надо ответить на вопрос: а что нужно детям? Что их, собственно говоря, в чем они нуждаются?

Чего они не могут простить взрослым? Взрослым они не могут простить только то, что отец не отец. Это единственная точка, что они сироты, что их жизни никто не показал, не доказал, не убедил, что жизнь прекрасна. Это очень непростительная вещь.

И тогда единственный способ сдвинуть с места это отчаянное сиротство один, ну, как-то надо показать. Поэтому ничто так не воспитывает ребенка, как счастливые родители, которые живут счастливо на глазах у ребенка. Хочешь воспитывать детей, метод один: будь счастлив на его глазах.

Не симулируй счастье, а будь счастливым. Дерись за свое счастье. Дерись за свое счастье. Это очень такое утверждение опасное, потому что все родители очень часто, не все, простите за обобщение, очень многие родители пытаются изобразить на глазах у детей, что они жертвуют чем-то существенным для них.

Они очень много работают, очень сильно устают, если бы не дети, они бы были очень счастливы, но, увы, или какое счастье, ты у нас есть, поэтому мы можем быть мертвыми на твоих глазах, ты должен постараться не стать такими, как мы, у тебя такой великий шанс. И вот эта песня приводит к тому, что дети разрывают с родителями, уходят от родителей, не любят эту всю песню, бунтуют и так далее, и они правы. Единственный способ воспитания, никакого другого нет, быть счастливыми на глазах у своих детей.

Поэтому я почти уверен, что самый серьёзный принцип трансформации Украины - это взрослое образование на глазах у детей. Нет ничего прекраснее понимания того, что когда ты выходишь с чемпионата по шахматам, твой папа не встречает тебя шоколадкой и отправляется на работу, а играет в шахматы на глазах у детей. Не для того, чтобы его научить, а потому что он кайфует от этого и ничего больше не воспитывает. И на самом деле это очень серьёзно.

Последний сюжет и притча по-украински переведена. На украинский язык переведена книга двух скандинавов под названием “Бильдунг”. Это история того, как скандинавские страны из стран заброшенных, периферийных для Европы в начале 19 века, это были самые плохие страны по всем показаниям.

Это была такая глубочайшая глухая провинция без всякой надежды на возрождение. Все живые молодые люди уезжали на работу, старики оставались, говорили по-немецки, никто не говорил на своих языках. В общем, вот такая мерзость запустения была во всей Скандинавии. И там произошла революция, которая называется “бильдунг”.

Бильдунг - это немецкое слово, перевод “бильд” - образ, “бильдунг” - образование. Но это стало названием скандинавского типа взрослых школ. Они стали делать так называемые высшие народные школы.

И эти школы были школами для взрослых, которые были посвящены только одному вопросу: как взрослые могут друг другу помочь прожить жизнь не выживая, а на всю катушку. Это была целая движуха, целая большая система. В этой книжке всё это описано. И там доказывается, что Скандинавия сделала большой рывок в тот момент, когда учащиеся этих школ, простые фермеры, крестьяне, добились конституционного решения, что школы народные должны финансироваться государством, но при этом они не государственные.

Государство должно за них платить, но не имеет права от них ничего требовать, совсем ничего. Должно платить, но ничего не требовать. И появились эти странные народные школы, и это привело к тому, что во всех странах скандинавских сегодня нехорошо работать после работы.

Это аморально. В Японии наоборот. В Скандинавии не принято, нехорошо, нельзя. Если вы просто будете пять минут дольше работать, чем вы договорились, вы будете прокляты прямо своими коллегами по работе.

Потому что все нормальные скандинавы после работы идут не домой, а в высшие народные школы, на вот эти странные кружки, тусовки и так далее, потому что когда-то надо жить и жить свою взрослую счастливую жизнь. Это привело к тому, в этой книжке доказывается, привело к тому, что Скандинавия вышла в первые ряды по всем этим индексам счастья и так далее. Сейчас это благополучные страны, которые всему миру предлагают эту практику “бильдунг”.

На украинский язык книжка переведена. Авторы Бьоркман и Андерсен. Посмотрите, если вы наберете это слово латиницей “бильдунг”, книжка появляется. Ее наш формат издал, поэтому она в каждом городе есть.

Итак, если одним предложением все это как-то обобщить, я приехал поговорить Во-первых, почему я приехал? Я приехал к друзьям, это очень важно и точно, потому что точно не приехал на шахматный фестиваль по приглашению Федерации шахмат, я приехал, потому что друзья делают великое дело, шахматный фестиваль, и впервые в Полтаве на таком уровне. Действительно, это очень серьезная попытка показать себе, детям, взрослым, родителям и не только, и даже тем, кто не играет в шахматы, что игра - это смертельно серьезная вещь, смертельно серьезность которой определяется тем, что только играющий человек может быть свободным, взрослым и инновационным, готовым к трансформации.

Никаких других путей не проложено. Поэтому я приехал по приглашению Володи рассказать об игре, потому что это большие курсы. В YouTube есть курс “Антропология игры”. Рассказать об игре.

И для меня было очень важно связать это с воспитательным узлом, с темой отцовства, материнства, дружбы. И показать, как эти вещи связаны в теме образования для взрослых. Всё, я доклад закончил.

Если есть вопросы, давайте чуть поговорим. Есть время? Потому что дети ещё не доиграли. Если есть вопросы и так далее, то надо поговорить.

Вы сказали, что есть три школы, куда детей не заставляют ходить, но вы не назвали, какие это школы. Они в Киеве, поэтому неинтересный вопрос. В смысле, их просто нельзя в Полтаву поехать посмотреть.

Смотрите, они есть не в Украине, а действительно, я их знаю просто. То есть я не хотел бы сейчас много говорить о самих этих школах. Я хотел о принципе сказать. А при этом буду вам микрофон передавать.

Да? Я расскажу только о принципе. Вот я иногда читаю лекции для директоров школ.

Вся надежда на школы в Украине только одна - на директора, на директоров. Если директор понял, в школе может измениться всё быстро. Если директор не понял, учителя могут изменить очень мало. И украинская школа почти разрушена.

Ну, если так резко говорить, её нет. Это если совсем резко. Ну, конечно, она подразрушена, конечно, по-разному и так далее.

Сейчас дело не в том, чтобы доказывать это. Но с директорами школ очень интересно. Кто такой директор? Директор - это тот, кто запускает систему в школе.

Он может сам не быть учителем. Для него важно, чтобы эта большая система, махина, школа работала. А как понять, твоя система целая или треснутая?

Эта система болеет или здоровая? Например, она может быть здоровая, просто иметь массу проблем, и тогда нормально. А иногда может быть мертвая и выглядеть как сильная, но уже мертвая, уже умерла. И директор, конечно, очень заинтересован в том, чтобы отличать: твоя школа, она еще живая или уже не живая?

Где эта граница между пациент скорее жив, чем мертв, или скорее мертв, чем жив? Где определить? Понятно, что все в кризисе, но метод-то какой?

И я на одной из лекций стал рассказывать про такой образ потрясающий из сферы кибернетики, что в теориях управления есть феномен “молоточек Бейтсона” называется, Грегори Бейтсона. На железнодорожных станциях мы видели этих странных людей всегда на перроне, когда стоим. Есть такие серьезные люди, которые пробегают мимо поезда и молоточком стучат по колесам, по крышкам. Цивилизация выработала, создала специальный молоток.

Вообще говоря, этот молоток очень абсурдная вещь. Это длинная-длинная ручка и маленькая головка. То есть, в принципе, такой урод не должен был появиться.

Что это за молоток? Он вообще ни для чего не нужен. Кроме одной-единственной функции. Идя мимо колеса, стукнуть один раз.

Тык-тык-тык-тык. И что это значит? Что цивилизация создала инструмент для одной функции.

Это значит, что функция очень важная. Мне когда-то говорили, что на Земле есть только две специальности, в которых надо повторять одно и то же много раз. Знаете, какие специальности? Авиадиспетчер и священник.

Потому что если тебя неправильно поймут или не услышат, погибнут. Поэтому ты должен одно и то же много раз повторять. Это священник и авиадиспетчер.

Так вот, есть функция такая. Если ты не определишь, что колесо треснуло, поезд, грубо говоря, рухнет, сойдет с рельс. Поэтому функция такая страшно важная, что люди создали эту вещь. Мне однажды ее подарили.

У меня в Харькове лежит этот молоток, железнодорожный молоточек. И смотрите, зачем она? Нам всем понятно, зачем она для поезда.

Я стукнул, и по одному звуку я понимаю, колесо целое или треснуло. И поэтому мы стучим по тарелкам, когда они фарфоровые и так далее. Мы по звуку определяем, по одному звуку. Это так важно.

И возможно определить целостность большой системы, которой ты управляешь, стукнув правильно и услышав звук. И тогда да или нет, целое или не целое. Понятный образ, молоток Бейтсона.

Я спрашиваю директоров школ: «У вас есть ваш молоток Бейтсона? Как вы определяете, ваша школа все ок или уже пора спасаться?» И я думал, что это очень сложный вопрос, но одна из директрис вот таких школ, которую я очень люблю, моя подружка, она сидела на этой лекции, и она говорит: «Слушай, у меня есть». Она была так счастлива, она говорит: «У меня точно есть такой молоток, точно». Я говорю: «Ну как ты делаешь?» Она создательница и директор частной школы в Киеве.

Молоток выглядит так: она встречает детей каждое утро, но это обычная практика сейчас в частных школах. То есть ты встречаешь каждого ребенка, приветствуешь в школе, когда он заходит в школу. И она говорит: «Моя задача как директора одна, если какой-то ребенок не пришел в школу, мне надо выяснить, почему он этого не сделал.

Не для того, чтобы его наказать, потому что если он не пришел, потому что он хочет спать, пусть спит. Но я должна знать, почему. Если вдруг окажется, что ребенок не хотел, один ребенок, не пришел в школу, потому что очень в нее не хотел идти, это и есть молоток Бейтсона. Один такой ребенок показывает, что вся система школы пришла в негодность.

И ответственность за этого одного ребенка, это ответственность директора, не учителей, кого-то там, технички, учителя, физкультурника, а ее ответственность. Она как директор отвечает за то, чтобы не было в школе ни одного ребенка, который не хотел идти, но пришел. Я когда это услышал, я был счастлив, потому что в ее школе это действительно так.

Но это маленькая школа, это особая школа. Это почти никогда не работает в государственных школах. Об этом даже страшно подумать, что так будет. Но критерий понятный.

Вот это один из критериев того, что школа получилась. Определяется так, молоточком Бейтсона. Еще вопросы?

Да. Добрый день. У меня два вопроса. У вас на YouTube неделю назад на Кубо-город вышла лекция «Вступление к чтению Данте».

Я хотел бы узнать, будет ли продолжение, если не на этом канале, где оно будет выходить. Да. Второй вопрос.

Цепочка «Кризис желаний, скука, насилие». Связка «скука, насилие». Мне непонятно, можно более подробно. Да.

Про Данте. Всю войну я занимаюсь только тем, что читаю Данте «С кем попало, где попало». Не «как попало», хорошо, но в разных городах.

Это очень странный опыт такой, потому что для того, чтобы склеивать людей, есть разные способы. Но вот самый главный – это каким-то образом провести вместе два-три дня, чтобы за эти два-три дня с соседями пережить какой-то очень глубокий опыт. Например, подумать, наконец, о дружбе, о предательстве, о насилии, о надежде, милосердии, любви. И подумать среди серьезных людей серьезно.

Обычно, если это происходит, после этого расстаться уже трудно. И поэтому Данте как никто подходит. И поэтому, правда, весь этот год я занялась тем, что в разных городах Данте читаю с разными людьми.

Вначале это непонятно, но бывают вещи и покруче. Покруче - это когда взрослые люди собираются в субботу или в воскресенье, в выходной день, читать “Пиноккио”. Вот это уже высший пилотаж. Я всегда спрашиваю: “Зачем вы это сделали?

Что вы сказали дома?” Как возможен взрослый человек, который в единственный свой выходной едет и говорит детям: “Пока, я поехал читать “Пиноккио””. Вот это вот отмазка такая серьезная. Это надо объяснять.

Вот мы иногда “Пиноккио” читаем, когда уже Данте не помогает, тогда “Пиноккио” читаем. У Питерсона как раз много лекций по поводу Да, да, да. Это вот меня тоже пугает. Но да, у Питерсона много.

И вообще сейчас бум “Пиноккио”, если вы заметили, восемь фильмов о “Пиноккио”, последний “Оскар”, там всё, что хотите. Сейчас очень много “Пиноккио” везде. И связано это с тем, что сказка “Пиноккио” о поисках отца, о истории того Давайте два слова скажу, это слишком красиво, чтобы от вас скрыть.

Потому что мы выросли в тени Буратино. И Буратино нас немножко поддостал. Мы как бы свой долг Буратино отдали: “Конфеты”, “Золотой ключик”, фильмы, песни и всё такое. Поэтому, когда нам говорят: “Давай ещё “Пиноккио” почитаем”, ну это как-то перебор.

Мы как бы уже разобрались с этой историей. Потом оказывается, что это прямо противоположная история. Потому что Буратино - это история деревянной куклы, которая сделала всё, что угодно, даже сумела отжать театр у эксплуататора, у капиталиста, и сделать настоящий театр кукол, в котором куклы сами управляют куклами.

Но при этом они как были деревяшки, так деревяшками и остались. Они просто подняли классовую борьбу. А история Пиноккио - это история превращения деревянной куклы в живого мальчика. Это история очеловечивания, или история человечности, история вот этой самой великой трансформации, о которой мы сегодня тоже говорили.

И вот красота Пиноккио связана с тем, что базовая гипотеза Калоди заключается в том, что мы становимся живыми людьми благодаря переоткрытию отношений с отцом. Вот это открытие себя в поисках отца - это как бы и есть главный подарок Пиноккио, потому что там показывается, что когда человеку уже очень всё пошло не так и сильно плохо, когда приключения свободы приводят к тому, что ты хочешь крикнуть что-то хорошее, признаться в любви, а получается крик осла, то вот с этого момента помочь тебе может только отец. И поэтому не надо отвлекаться, нужно искать отца.

Вот это очень-очень важный сюжет, потому что мы выросли в такой культуре, в которой почему-то принято считать, что отцов надо искать, когда ты молодой. Ну, пока ты учишься, пока ты подросток. Какой смысл искать отца, когда тебе там 40 лет или 50 лет? Это выглядит как-то немножко инфантильно.

Ты уже взрослый человек, ты сам уже или отец, или мать, или дедушка, или бабушка, мало ли кто. Вот главный тезис Калоди, главный тезис Данте, Нимбрини, вот этой всей педагогики отцовства в том, что если ты испытываешь кризис желания, если ты переживаешь это сиротство, например, вот я понял, что страшнее в тех ситуациях, которые описал. Страшная ситуация, это когда твой ребенок чувствует себя сиротой в твоем присутствии, и ты знаешь, что ты должен ему дать отцовство, но ты ничего дать не можешь, потому что ты тоже сирота.

Вот это открытие двойного сиротства, это вообще поразительная вещь. И в этот момент у взрослого человека остается только один шанс: встать и немедленно отправиться на поиски отца. Слава Богу, что поиски отца всегда приводят к тому, что отцы есть. Они есть.

И вот эта история поисков отцовства, как история взросления, вот что интересно. Мы думаем, что когда мы ищем отца, мы как бы сбрасываем ответственность на него, мы не хотим быть взрослыми. Это ошибка.

Потому что мы становимся свободны, взрослые, творческие только в присутствии отца. И вот эта тема поисков отцов взрослыми людьми, это суть и Пиноккио, и Данте, и всех этих людей. По поводу лекций в Ютубе, их слишком много, там всяких про Данте, и нет ни одного нормального записанного курса до конца. Сейчас не буду объяснять почему, потому что, во-первых, я никогда не записываю курсы, во-вторых, очень трудно дойти до конца, но мы вот сейчас это делаем.

Самый короткий вариант - это три дня. Сейчас в Киеве идут группы, там по шесть встреч по три часа, 18 часов на Ад, 18 часов на Чистилище, 18 часов на Рай. Это просто сложно выдержать, но группа появилась, и я счастлив.

А сейчас вот мы делаем такую историю, когда мы едем во Львов, на следующей неделе во Львов мы читаем Ад два дня, потом в Черкассах мы читаем Чистилище два дня, а потом в Чернигове Рай два дня. И для того, чтобы открывать город и Данте одновременно. И самый простой способ - просто на лекции прийти и всё. Кстати, в Полтаве мы читали точно так же.

Ад мы читали в подвале Успенского собора, Чистилище мы читали в саду Кровиечского музея, и Рай мы читали опять в саду Кровиечского музея где-то года три назад. Надо, надо, повторим. Надо повторить, это правда.

Не, не, так не делается. Надо, чтобы нашёлся взрослый человек, который это организует. Датой мы не отделаемся. Что-что?

Скука, насилие. Скука, насилие. Значит, сейчас я не хочу долго.

Посмотрите какую-нибудь мою лекцию о насилии. Ну, там есть в интернете, если набрать “Миротворчество, насилие”, там появится про насилие, и там пароль слово Жерар, Рене Жерар. Если коротко, то я тему для себя открыл так: мы однажды, я один раз в жизни был в Венеции, мы сидели на бережку канала, такое хорошее настроение, вечер, мы прощались, нас сопровождала венецианская семья коренных венецианцев, учительница школы литературы и Нембрине был, великий педагог, и мы с ним катались в Венецию. И эта учительница, которая его пригласила в гости на все это наше приключение, она говорит: “Ну, Франку, слушай, пока ты не уехал, я хочу тебе задать самый тяжелый вопрос, который меня мучает просто.

Я учительница в очень хорошей школе, венецианской. У нас появился феномен, в Венеции появился феномен уличных банд. Уличные банды в Венеции.

Это нечто. Там, во-первых, нету на воде, которые бьют туристов, грабят. Ну, понятно, полицейские работают. Она говорит: “Я однажды смотрю репортаж по телевидению о том, как поймали главаря уличной банды.

Я смотрю, о, это мой ученик”. И она говорит: “Я понимаю, что ну как же так? Все эти ребята, я их вижу прямо в репортаже, все они приходят ко мне домой.

Мы с ними читаем итальянскую поэзию”. Она очень популярный учитель, учительница, очень знаменитая, популярная. У них кружок итальянской поэзии, они вообще очень хорошие ребята. И вдруг уличная банда, какая-то очень жестокая.

Что вообще происходит? Она говорит: “Что я не так делаю? Можешь мне объяснить?

Где прокол? Как это возможно?” Потому что все думают, все люди думают, что насилие связано Мы просто все немножко марксисты. Нам кажется, что насилие связано с неудовлетворенными базовыми потребностями. Что типа голодные, холодные, социальный класс уязвим, социально уязвимые люди, эмигранты, понаехавшие и всё такое.

Вот это как бы источник насилия. Оказалось, что это не так. Опыты показывают, что это вообще не так.

Выяснилась такая вещь. Нимбриньо начал отвечать. Он рассказал, как он исследовал этот вопрос. Он же директор школы.

А в Европе и у нас в Украине на каждом сайте каждой школы есть такой пункт, кнопочка на сайте, называется “Буллинг”. И в каждой школе законодательно решено правилами министерства, что должна быть комиссия по буллингу. То есть в школе есть комиссия, которая этим занимается.

Они, правда, иногда занимаются буллингом, но это для меня было открытие. Но так тоже бывает в украинских школах, что комиссия по буллингу, они как-то очень своеобразно понимают свое дело. Им кажется, что им даны права буллинга. Вот они одни могут буллинг практиковать, а всем остальным в школе запрещено.

Но это ладно, это плохая шутка. Но это правда, к сожалению. Но вот Небрини исследовал этот вопрос как директор школы.

Ему было интересно, почему вспыхнуло насилие в школах. Зайдите в интернет, посмотрите записи школьников на телефоне, как они издеваются над учителями. Вам станет дурно через пять минут, что происходит в школах. Это более-менее взрыв действительно буллинга.

И все думают, с чем это связано. Полицейские вмешаться не могут, потому что дети не подлежат ответственности, они слишком маленькие. Значит, кто-то должен вмешиваться.

Кто? Ну, психологи. Психологи вообще не про это. И это такая большая проблема.

А он педагог и президент. И вдруг в Италии случился такой случай. В Вероне, в центре города, великий итальянский город, прямо возле арены типа Колизея, у них большой театр в центре города, уличная банда подростков, маленьких детей, убила взрослого человека, который попросил у них прикурить.

И они его убили. Значит, начался процесс. Это всё был скандал большой на всю Италию. Все видели по телевизору все эти интервью, разговоры.

Нимбринни тоже видел. И вдруг однажды, ну, он знал, что главаря банды, по-моему, 13 лет, приговорили к тому, ну, посадить его не могут, потому что он ребёнок, приговорили его к домашнему аресту, что он не может выходить из дома под присмотром родителей, общественности, комитетов, там ещё кого-то. Приговорили к тому, что он дома сидит.

И вдруг приходит письмо от этого парня, которого знала вся Италия, письмо Нембрине: “Дорогой профессор, я слежу за вашими лекциями, я под впечатлением от ваших лекций о итальянской литературе, о Данте. Поэтому, если будет у вас такая возможность, вы будете проезжать через Верону, то, пожалуйста, станьте гостем нашего дома. Я буду признателен вам, счастлив, если вы посетите наш дом. Нимбринни читает это письмо.

В нём, как сказать, появляется вкус охотника, который как педагог понимает, что Бог ему послал ключ к главной проблеме современности. Главный бандит зовёт его в гости, чтобы побеседовать об итальянской поэзии. Он садится за руль, едет там три часа, приезжает в город, приходит в гости.

Он говорит: “Каково было моё удивление, когда оказалось, что это одна из самых богатых семей Виргона и Италии. Но это было неудивительно. Его встречает этот подросток, и мы обычно думаем, что это будет как у нас в Украине, какой-то быковатый мажор, у которого папа прокурор, что-нибудь такое. Он говорит: “Каково было мое второе удивление, когда оказалось, что это один из самых умных, образованных подростков, которых я в жизни встречал”.

В жизни встречал в данном случае. Это не пустые слова. Это великий педагог, который встречает в жизни тысячи детей, тысячи подростков.

Он такой гуру этих подростков. Они его очень любят по всей Италии. Он говорит: “Вот у меня в жизни таких случаев было, я тебе скажу, один из вот 10 таких подростков я видел, таких умных, таких образованных, таких воспитанных”. И вдруг оказывается, что этот парень глава банды.

Мы проходим в дом, начинаем пить кофе, разговаривать о литературе и всё такое. Проходит час, мы поговорили о литературе, стали друзьями. И он говорит: “Я не выдержал”.

Я ему говорю: “Слушай, ну мы же уже друзья. Давай я спрошу тебя то, что надо спросить всё равно. Давай начистоту. Что случилось в тот вечер?

Расскажи мне как умный человек”. Вот просто скажи, что случилось. Как это вообще возможно, что вы убили человека?

Этот парень начал свой разговор с фразы, которая переводится на все языки мира, потому что очень простая. Он говорит: “Знаешь, в тот вечер мы хотели убить время, но убили человека”. Хотели убить время, но убили человека. И вот это свёрнутая формула того, о чём речь идёт.

Что никто так не смотрит. Все думают, что происходит насилие, а корни насилия никто не ищет. Все пытаются найти специалистов, которые размажут это насилие, как кашу, растворят.

На самом деле у него есть корни. Это скука, потеря желаний. И спасает от этой скуки только одна вещь. Когда находится кто-то, кто тебе показывает, что есть по-настоящему великие, огромные вещи, стоя перед которыми, тебе, мягко говоря, не скучно.

Мягко говоря. То есть это, ну я не знаю, у каждого из нас такой опыт есть. Ты оказываешься либо там перед горой, либо перед морем.

Я родился в горах. Кто-то перед морем, кто-то в Вилково минус 7 метров под водой с такими пионами. Что-то происходит. Кто-то на шахматном фестивале, кто-то ещё где-то переживает этот опыт величия.

У нас у всех он очень разный. Вот этот опыт моря. Но это единственная вещь, которая может выдернуть человека из этого коллапса скуки.

Никаких других способов нет. И катастрофа заключается в том, что люди, ища величие, приходят в место, где это величие должно быть. Например, в церковь. Например, в церковь.

Чему там ещё вообще в церкви быть? Там должно быть место чистого величия, потому что там Бог живёт. Казалось бы, ну очевидно же, надо прийти и встретить самого Бога.

Вместо этого ты встречаешь ещё большую скуку. Ты встречаешь поразительно скучный мир. То есть места, которые должны возвращать тебе вкус жизни, убивают эту жизнь. И вот если в человеке скучающем, вместо того, чтобы дать ему надежду, погасить эту надежду ещё сильнее, вот каждое такое унижение надежды просаживает глубже и глубже.

Это на самом деле классическое описание депрессии. Но вот вызов педагогике заключается в том, что когда человек просаживается в своей скуке, не просто немножко скучая, а пытаясь из этого выйти, садится ещё глубже, то это внешне проявляется как взрыв насилия. Взрыв насилия - это всегда крик о помощи, крик о безусловной любви.

Это человек, который кричит: “А любовь вообще есть или нет?” А что такое “вообще”? Конечно, мы тебя любим, при условии, что ты будешь хороший, правильный, добрый, умный мальчик. А если ты будешь нехороший, неправильный, неумный, недобрый мальчик, то что? Вдруг так не заладится, то что?

Ну, тогда, к сожалению, мы тебя убьём. И это рождает насилие. То есть насилие - это всегда испытание мира на один-единственный вопрос: существует ли что-то настоящее?

Существует ли что-то человечное? И педагог - это человек, который, когда сталкивается с такой задачей, как он может сметь её решать? Какие у него выходы? Он не может сказать: “Я и есть твоя жизнь”.

Кто он такой перед этой бездной скуки и насилия? Он сам? Нет.

Тогда я, как педагог, могу сделать только одну вещь. Я могу сказать: “Знаешь, я тебе, может быть, ничем не помогу. Единственное, что я тебе могу сделать, я тебе могу показать свою гору. Вот у меня гора есть.

Если хочешь, покажу”. И оказывается, что вся современная педагогика - это педагогика демонстрации гор. Когда я читаю лекции по педагогике, для меня важен один принцип: есть три типа захождения учителя в класс.

Вот когда вы идёте в класс, куда-то к детям, вот вы заходите, а там сидят дети. И значит, есть три позиции. Позиция первая: заходит большой человек к маленькому ребёнку и всем своим телом передаёт одну великую новость, что если ты, дорогой мой маленький друг, будешь делать так, как я, твой учитель, то у тебя будет счастье. Просто подражай мне, и всё будет хорошо.

Это советская педагогика, педагогика морального авторитета, когда учитель должен быть этим самым моральным авторитетом в глазах у ребёнка. Это первая модель, она рухнула. Рухнула под руинами лицемерия, потому что люди, мягко говоря, не авторитетные, заходили и изображали из себя авторитет.

Так всегда заканчивается эта парадигма. Вторая пришла на смену, другая, когда заходит взрослый человек к маленькому ребёнку и притворяется маленьким. И говорит: “Ребята, давайте вместе подумаем. Я ваша учительница, тоже ничего не знаю, вы ничего не знаете.

Это так интересно подумать о числах. Детки, что такое число? Научите меня, вашу учительницу.

Число, как вы думаете, что это такое? Ой, а чего же вы не знаете? Я тоже не знаю. Давайте вместе подиологизируем”.

Вот это зловеще очень, потому что ребенок видит, как на твоих глазах взрослая тетя играет из себя дуру. И ты не можешь понять, что происходит, что это за театр такой. Это современная педагогика.

Есть третий вариант, который мне кажется сейчас самым перспективным. Он заключается в том, что в класс заходит взрослый человек к маленькому ребенку, но заходит не один, а приносит гору, огромную вещь, которая вызывает в нем, у учителя, вызывает благоговение. И если мне, как учителю, удается подарить ребенку гору, то это видно по ребенку. Почему?

Потому что ребенок видит, что стоит гора, на фоне этой горы я и ребенок, учитель и ребенок одинаково маленькие, но счастливые, как море, маленькие, но счастливые. И у них начинается настоящий разговор о том, что они видят. То есть учитель заходит большим, выходит маленьким на фоне горы.

Вот это третья педагогика, это педагогика отцовства. Это единственный способ преодолеть скуку. Ее преодолевает не учитель, а гора. Есть много взрослых, которые считают, что гор и морей не существует.

Что вы смеетесь? Почти все? Педагоги.

Не, не, что только педагоги, все. Вы с таксистами давно не разговаривали. Ну что, Владимир, уже, по-моему, Владимир переживает, что уже время давно закончилось. Все, спасибо.

Не почитаем, не почитаем. А, да? А что, еще есть время?

Час еще есть, но, напомню, три часа будет достаточно. Но я хотел сказать еще для ваших голосов, чтобы вы так просто прокололи и пошли, так не выйдет. Я думаю, что после сегодняшней вашей встречи ваш фан-клуб в Полтаве еще увеличится. И кто пришел первый раз на встречу к вам, напомню, что вы учите играть за пределами доски, что вы учите играть в трех-четырехвымерном пространстве.

Поэтому еще раз давайте похлопаем Александру Семенову, передаю ему спасибо. Спасибо. А что с взрослым шахматным клубом?

Дорослым надо играть в шахматы, но перед детьми, ради Бога, не ходите на уроки к ним. Это тоже можно, да, микрофон? В Полтаве точно будут и взрослые. Есть важная вещь, слушайте, слушайте.

Есть два типа родителей, плохих родителей. Первые плохие родители не ходят в школу, просто считая, что школа все сделает за них, потому что они уже заплатили. Это первый тип родителей, очень популярный, большинство.

Есть второй тип, не менее мерзкий. Это родители, которые все время хотят быть с детьми. Их надо оставить в покое, у них там нормальные процессы идут. И не надо с ними играть в один чемпионат.

Вот это очень важная вещь. Надо играть в разные чемпионаты, но вечером обсуждать, что случилось. То есть, если ребенок идет в горы, родитель должен идти не с ребенком, а в свой поход.

У нас это очень хорошо, когда ходят вместе, но просто это не решает проблему главную. Потому что дети никогда не бывают счастливы в присутствии мамы после 13 лет. Даже Христос напрягся, когда пришел в Кану Галилейскую с друзьями на свадьбу, а там мама сидит. Помните эту историю?

Даже Богу не просто. Вы знаете, когда мы приходим с друзьями к друзьям, мы приготовились праздновать, поставьте себя на место детей. Ты приходишь, у тебя такое хорошее настроение, а там мама.

И говорит: “Я просто, чтобы вам помочь, я тут буду хлопотать. Детки, вы меня даже не увидите, но только, пожалуйста, не кушай эту дрянь”. Мама милая, камон. И, значит, она сидит там.

Помните, как дальше было у Христа с мамой? Это мама Богородица, Пресвятая Богородица. Она вместо того, чтобы сказать: “Сыночек, я тут просто случайно мимо шла, там, это свадьба наших общих друзей”, она ему говорит великую фразу, которая по латыни написана вообще, запечатлена золотом по камню, её повторяют в церкви, даже поют.

Она ему говорит: “Вина у них нет”. Заканчивается вино на свадьбе. И Христос ей говорит: “Что мне и тебе жено? Моё время ещё не пришло.

Что ты лезешь?” говорит невежливо Христос маме. “Что тебе до этого, что вина нет?” Мама не останавливается, она же не простая мать. Она смотрит на всех окружающих и говорит им: “Сделайте то, что он вам скажет”.

Она не отказывается от Дадзи. Она говорит: “Сделайте то, что он вам скажет”. Он им говорит совершенно абсурдную вещь. Он им говорит, помните что?

Он говорит: “Давайте воду носите, а?” И они полночи носят воду. Это очень много литров, посчитали, шесть бочек. Они носят, носят воду, носят, как сумасшедшие.

Почему? Потому что они ему доверяют. Они зачем-то нанесли воду, думая, наверное, что он специалист по современным методам питания, что как бы лучше вина, только вода. И, наверное, когда закончится вино, он им воду принесет.

И он им говорит: “Несите воду”. И они в кувшинах начинают заносить воду на свадьбу. И в какой-то момент человек на свадьбе пьет и не понимает, в чем дело.

Оказывается, там вино. И он вызывает жениха и говорит: “Слушай, это нехорошо. Почему ты хорошее вино в конце даешь, а не в начале? Что это за хитрости?” История заканчивается.

У меня есть друг, священник грузин под Харьковом, живет в селе Тимченки, который, он грузин. Это очень важно, сейчас вы поймете, как проповедуют грузины. Он выходит после вот этой истории про Канну Галилейскую, в церкви прочитали, пропели, и он выходит на проповедь, все так важно, но как надо, и он говорит: «Вы только представьте, как велика наша Пресвятая Царица Богородица!

Вы только представьте, все женщины на земле, все, когда у мужчин заканчивается вино, радуются. И только она одна сказала: «Вина у них нет», расстроилась. Вы только представьте, какая великая наша Пресвятая Царица Богородица. И дальше он объяснял, почему истинное материнство – это забота о том, что у кого-то заканчивается вино.

Откуда берется вообще эта формула? Почему об этом заговорили? Про вот эту историю превращения воды в вино.

Воды в вино. Простая вода жизни – это как бы наша реальность, повседневность. И все быстро привыкают к тому, что жизнь – это вода. Но есть такие люди, которые не сдаются, которые уверены, что без вина будет не очень.

А Бог — это Тот, Кто поддерживает их в этом намерении. И Он говорит: «Если вдруг в вашей жизни нет больше вина, помните, что есть метод превращения воды в вино. Если вы затоскуете по вину, есть способ превратить воду в вино».

Но эта идея приходит в голову людям, только если у них хорошая мать. Мы сегодня прояснили все, что мы уже говорили, и решили принять Александра Семеновича в Полтавский Шаховый Клуб. Мама-мия! Больше не знаю, но он уже у нас в должностях нашей общественной организации.

Ничего себе! Ого! Все нормально.

Мой, мой. Это не все. Да, это еще не все. Это вам такой символичный подарок.

Теперь еще более символичный. У нас для вас, вы уже это видели, в принципе, шахова доска. Настоящая.

Для того, чтобы проводить время. Понимаете? Спасибо. Вы получили также медаль участника, первого участника Полтавского шахматного фестиваля.

У вас первая медаль первого Полтавского шахматного фестиваля. Ну всё. Мы вам очень-очень благодарны за Спасибо.

Это, кажется, первая медаль в жизни. Запрашиваем вас в следующем году получить вторую медаль. Хорошо. В следующем году также хотим проводить Полтавский шахматный фестиваль.

Запрашиваем вас. Надеемся, что вы к нам приедете. Очень вам благодарны.

От имени родителей, а также людей, которые не умеют играть в шахматы. Мы вас всегда ждем. Полтава ждет. Мы очень надеемся, что вам с нами будет хорошо.

Спасибо. Спасибо. Спасибо.

Спасибо. Ну все, спасибо. До скорого.