До войны мы читали Данте в разных форматах, с разными людьми, как получится и как попало. Во время войны оказалось, что это самый эффективный способ вообще взаимодействия. Это очень странно, но это правда. Но обычно люди на Божественную комедию могут посвятить один вечер. И Доту думают: “Три часа об одной Божественной комедии, сколько можно слушать?” Это первая реакция. Потом есть такой странный формат для отчаянных людей, которые готовы три дня мне подарить, и мы сидим где-нибудь вместе, три дня читаем с утра до ночи.

Вот буквально на выходных в Тетрис Холле сидели, читали с 10 утра до 8 вечера. Три дня, еле-еле ноги унес, но прочли замечательно, опыт потрясающий. Я еще раз укрепился в том, что три дня – это оптимально для людей, которые щедро готовы поделиться тремя днями. Но три дня, главный итог этих трехдневных чтений такой, что все понимают, что это как-то убийственно мало. Убийственно – это убийственно. То есть, когда ты три дня читаешь, ты понимаешь, что это вообще не дела, потому что ты прямо летишь, как на ракете, ничего не успеваешь, мимо проносятся десятки историй, к которым мы не прикасаемся. Так нельзя читать. И поэтому есть такая неразрешимая задача, с которой я в Киеве начинал. С Катей Макаревич в проекте «Виртуозу» мы читали в Доме учёных эту историю так, что пять вечеров по три часа – это был ад, десять вечеров – это было чистилище, пять вечеров – это рай. Ну, уже более-менее сносно, короче говоря, вот 15 вечеров. И это был очень хороший опыт, а потом все эти записи куда-то пропали. Ну, это очень хороший опыт, и так правильно поступать с записями, они должны пропадать. И мы решили с Андреем Мельником в Кобогору сделать еще следующий шаг, качественно следующий, который посвящен Харьковской группе чтения. Мы четыре года, вот как раз Виктория Гринчик, она была из этой группы, мы четыре года читали Данте так, что с группой друзей, раз в две недели по две песни, и каждый готовил свою песню. Короче, очень долго читали. Четыре года - это долго.

И потом я стал преподавать, наконец, я понял, что уже могу попробовать. И вот с другой стороны, у нас четырех лет нету ни у кого. В общем, всегда возникает вопрос, а сколько надо это все двигаться, читать и так далее. И пришли в конце концов к такому решению. Вот Андрей Мельник идет. Вот с ним мы решили, что в рамках КОВОГУРУ, это большой образовательный проект, о котором сегодня речь не идет, но если вам интересно, то потом поговорим.

Очень важно, что есть работа с европейским литературным каноном, связанная, вообще говоря, с подготовкой деятельного человека. КОВОГУРУ занимается подготовкой сред мышления, скажем, или созданием среды мышления, поэтому там самые разные истории, проекты бывают. Мы уже несколько раз делали трехдневки, и это очень хорошо. Мы сегодня должны разобрать какие-то самые общие вещи, но принципиальные, чтобы понять, как я читаю, как я не читаю, чтобы вы как-то поняли, надо вам это, не надо. Не то чтобы это рекламный ролик, мы хотели записать самодостаточную лекцию, и запишем. И единственный недостаток этой лекции, то, что она записывается для YouTube. И поэтому не получится рассказывать какие-то интимные вещи. Но все равно наша задача сегодня сделать такое введение в Данте, а дальше вы с этим можете делать, что захотите. И что-то там в Ютубе есть. Но для нас очень важно, что это некое введение перед большим путешествием.

Мы решили все-таки более внимательно почитать. И пока это пять, пять, пять. Пять ад, пять чистилища, пять рай. Это будут отдельные курсы просто. И попробуем как-то спокойно, никуда не убегая. Хотя это тоже, по-моему, иллюзия. Но попробуем читать. Может быть, будет 10, 10, 10, я не знаю. Но за 10, 10, 10 уже точно управимся. Потому что кому-то это надоест. 10, 10, 10 - это что? 30 часов? 30, 30 часов - это по три песни за занятие. Многовато. Ну ладно, будем читать, короче.

Так что, ну, для вас это вот сегодня хороший вечер, для меня это начало большого путешествия. То есть мне нужно самому себе дать отчет каких-то общих принципов чтения. И в Кова-Гору у нас тут эта башня, которая нам очень гостеприимна, поэтому мы тут часто встречаемся. Ну вот на стенах здесь “Семь дней творения” изображено, вы, наверное, уже заметили. Зачем читать Данте? Чего мы можем от него ожидать?

Первый вопрос: зачем читать? Это вопрос, которому посвящен курс “Антропология литературы” в Кувагору. Мы живем в очень интересное время, когда люди все меньше читают фикшн, художественную литературу, больше читают нон-фикшн, и чаще всего вообще ничего не читают, потому что в соцсетях все есть. И с художественной литературой так дело обстоит, что когда ее читают, то это более-менее стихийный процесс. А этот курс “Антропология литературы” посвящен одному обидному вопросу. Обидному вопросу, когда вот какого-нибудь очень хорошего преподавателя литературы студенты хотят спросить о чем-то таком интимном, когда уже подружились, уже когда давно дружат, то задают сейчас часто вопрос: представляете, преподаватель только разошелся, только ему понравилось преподавать, как его спрашивает какой-нибудь любимый ученик: “А зачем вообще читать?” И преподаватели литературы часто на этот вопрос обижаются. Это самый интересный вопрос, потому что горизонт чтения современного человека очень узкий.

Поэтому первое, с чего надо начать, это, конечно, с того, какая амбиция была у самого Данте, на что он как бы подписывался. Потому что мы можем по-разному читать, но логично предположить, что мы можем ожидать от книги того, что туда закладывал автор, по крайней мере, то, на что он претендовал. Итак, Данте объясняет, зачем он сделал это и делает это. Объясняет своему другу-покровителю, кондотьеру Конгранте Верони. Он уже написал «Ад», пишет «Чистилище», что-то большое, все уже учат наизусть. И правитель Вероны спрашивает Данте, зачем он это всё написал. И Данте пишет ему письмо, письмо знаменитое, классическое, великое. В переводе есть, конечно. Это такой хороший документ, потому что мы можем узнать, что Данте на самом деле думал, создавая всё это. И он там, одна фраза из этого письма, примерно такая, близкая к тексту, что «я хотел бы, чтобы «Божественная комедия» была не описанием, как мы думаем в начале, когда люди видят слова «ад, чистилище, рай», всем кажется, что некто описывает, как устроен ад, чистилище, рай, такое пейзажирование. Он говорит: «Я не хотел бы, чтобы это было описанием. Моя комедия – это действие. Это текст действия, который действует на человека, который застигнут в бедственном положении. И я хотел бы своим действием взять человека в бедственном положении и привести его в состояние счастья. Такая очень претензионная задача – застичь всякого человека, который вообще в руки берет, в бедственном положении и привести в состояние счастья. Такая очень нескромная претензия. И поэтому мы можем от этого текста этого требовать. Современные писатели обычно таких задач перед собой не ставят. Говорят: «Я хочу себя выразить, а вы делайте с этим, что хотите. Я постарался как-нибудь занимательно рассказать о своих приключениях, и, может быть, это вас отвлечет, увлечет, привлечет, еще что-нибудь сделает». А здесь у человека прямо действие, капкан. Причем его интересует человек во всяком бедственном состоянии, как потом окажется в крайне бедственном. То есть, вот более бедственным только смерть, но смерти просто люди уже не тратят время на чтение, а все остальное там делают.

Но вот если у вас такое состояние, когда вы еще способны читать, а вам очень плохо, это вот Данте идеальная книжка, которая гарантирует счастье. Гарантирует счастье в конце, но только до конца надо дотянуть. Это “Сто песен”. Сделать человека счастливым. О каком счастье идет речь? Опять с этим вопросом нужно тоже определиться, потому что для современных людей счастье - это экстремальное, чрезвычайное, позитивное состояние, которое, как известно, бывает очень редко. И вообще говоря, то ли мне не везет, то ли я все время попадаю на современников, которые считают своим долгом во всяких там ютубах подчеркнуть: “Вы, конечно, понимаете, что люди счастливы бывают очень редко, практически никогда”. Я думаю: “Блин, что за современники такие? Что ж у них так все плохо-то, а?

Почему у них счастье бывает крайне редко?” Но это вопрос терминологии. Бывают просто экстремальные позитивные состояния. Когда люди говорят, что это крайне редко бывает, значит, что с ними бывает что-то хорошее. Вот я, например, вчера впервые в жизни сенобон съел. И что-то хорошее все-таки бывает. Но не то, что это счастье. И тем более не счастье-счастье. Ну, как бы счастье. Ну, счастье. То есть, когда люди говорят, что с ними крайне редко бывает, это значит, что у них амбиции превышают то счастье, которое есть. То есть, позитивный опыт не дотягивает до высоты ожидания.

Поэтому нужно как-то понять, на что он претендует. Он претендует, конечно, на счастье по Аристотелю. Он аристотельник, и поэтому надо понять, что это за концепция счастья по Аристотелю. Люди сами не знают, по кому они живут, но обычно люди уже давно философствуют, две тысячи лет с половиной, уже что-то напридумывали. Человек сам не знает, что он говорит, а он, например, торгует по Платону. Торгует по Платону. Как он торгует по Платону? Он стоит, он продает, например, вещь и говорит, что это реальная кофточка по реальной цене. Реальное противоположно иллюзорному. Когда человек говорит: «Реальная кофточка», он же не собирается нам сказать, что у соседа она иллюзорная. Он же не учитель буддийский, чтобы доказывать иллюзорность соседней кофточки. Он имеет в виду, что она более или менее реальная.

Вот когда люди используют слово «реальная» в смысле не «да-нет», не «реально-иллюзорная», а в смысле более или менее реальная, это платонизм. Он хочет сказать, что у него по-реальней, то есть она ближе к идее, она больше соответствует идее, чем соседская кофточка. И поэтому это такое, как только вот свойство быть реальным, это не «да» и «нет», а континуальное свойство, более или менее, это Платон. А рядом соседка стоит, продаёт по Гегелю и говорит: «Конкретная кофточка по конкретной цене».

Вот когда она имеет в виду вот так понимать слово «конкретный», это гегельянство. То есть люди, они как бы сами не особенно подозревая, обычно каким-то философским течением принадлежат, мышление всё-таки проработанная вещь, проработанная штука, и что-то за ней стоит. Вот когда я говорю, что Данте понимал счастье по Аристотелю, ну, во-первых, сейчас окажется, что кто-то из нас тоже по Аристотелю понимает, он просто об этом не знал, а во-вторых, но вот Данте ответственно понимал по Аристотелю, ответственно. И Аристотель у него, конечно, в тексте есть, в аду, конечно, на всякий случай, в лимбе находится Аристотель, но он оставил человечеству Никомахову этику, и вот эта Никомахова этика – это то самое понимание счастья, которому следует Данте. И совсем не такое, как у нас, поэтому надо разобраться. Простите, я такой присмотр делаю, чтобы специально подготовить вас к сюжетам, которые тысячу раз рассказываю, тысячу один раз рассказываю. Все мы, это я так ответственно говорю, все мы, то есть люди после 14 лет точно, я думаю, после 12, уже хоть разок плакали однажды о том, что мы умеем жить не свою жизнь. Не свою жизнь.

Вот ты просыпаешься и думаешь: «Господи, как я дожил до жизни такой, что живу вот что-то, что-то живу, а это не моя жизнь». И поэтому самый тяжелый вопрос заключается не в том, живу ли я жизнь Флоренского, я не знаю кого, какого-нибудь другого нравящегося мне человека. Самый сложный вопрос: живу ли я свою жизнь, свою собственную? И вот оказывается, что это вопрос роковой, особенно роковой он у людей, которые живут не свою успешную жизнь. Не свою успешную жизнь - это когда у вас все здорово получается, вам все аплодируют, все довольны вашими успехами, но вы просыпаетесь и думаете: “Это вообще не моя жизнь”. Она как бы прекрасная, просто не ваша.

И вот это вот разотождествление своей жизни - очень печальная вещь. Вообще-то это называется горе. Обычно это захватывает людей на втором курсе в университете, когда ты учишься, учишься, учишься и на втором курсе думаешь: “Господи, я вообще что я тут делаю?” Вот вопрос так формируется. Ты смотришь по сторонам, думаешь: “Все такие умные, что-то пишут, что-то изучают, а как ты здесь вообще затерялся?”

Вот это как раз тот самый вопрос, почему нам удается жить не свою жизнь. И мы даже об этом плачем, эти слезы нам понятны. И Данте пишет “Божественную комедию” именно из такого состояния, только предельно глубокого. Он описывает в “Божественной комедии” то, что с ним случилось в 35 лет, ровно в 35 лет, поскольку он земную жизнь дошел до половины, ему 35. Для всего мира он исключительно успешный человек. Он живет во Флоренции, он великий поэт, он умнейший человек своего времени, у него прекрасная семья, жена Джемма, трое детей, он живет в центре Флоренции, Флоренция - самый богатый и прекрасный город на Земле в то время, он один из шести правителей Флоренции, один из шести правителей Флоренции, то есть для любого человека изнаружи кажется, что уже лучше не бывает, у человека идеальное сложившееся, случившееся, удавшаяся жизнь, и он пишет нам вот эти самые первые страшные терцины: “Земную жизнь дойдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины”. На всякий случай по-итальянски: “Земную жизнь дойдя до половины”, дословно: “В середине нашей жизни”, там “Nostravita”, то есть он подмигивает читателю сразу же, чтобы мы не думали, что он рассказывает что-то не имеющее к нам отношения. “В середине нашей земной жизни”, он говорит, нашей жизни, то есть нашей с вами. “Я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины”. Если это красиво звучит, и мы думаем: “Ну, окей, просто у него было плохое настроение”, он дальше развивает, углубляет это описание, чтобы мы уже не сомневались, что ему было действительно плохо. “Каков он был, о, как произнесу тот дикий лес, дремучий и грозящий, чей давний ужас в памяти несу”.

И дальше окончательная точка: “Так горек он, что смерть едва ль не слаще, но благо в нем обретши навсегда, скажу про все, что видел в этой чаще”. Ему предельно плохо. Ему 35 лет, у него все удается, просто это не его жизнь. И ему все так плохо, что смерть едва ль не слаще. И он не шутит. Это вот такие состояния, когда кажется, что смерть слаще. Вот эта вот потеря равенства себе, когда мы живем, здорово живем, но не свою жизнь, называется бедственное положение.

Что такое счастье? Счастье – это когда человек живет свою жизнь, а не чужую. И проблема, главная проблема античной философии и потом на перспективу всех, первыми это открыли и систематизировали, упорядочили греки, вот в истоках европейской культуры, они открыли, что человеку очень легко удается жить не свою жизнь. Это нас даже учить не надо, мы очень здорово это практикуем. И почему-то, когда человек уже понимает, что он живет не свою, а надо свою, он говорит: “Ну все, хорошо, надо проснуться и начать жить свою”. Оказывается, что это очень трудно дается. Есть какие-то очень веские причины того, почему человеку никак не удается жить свою жизнь, а не чужую. Какие-то там занимательные книги по саморазвитию не очень помогают. Там “Живи здесь и сейчас”, “Живи настоящим”. Ты как бы стараешься, но опять не получается.

В общем, все такие как-то рецепты, они слабее проблемы. Ну как бы, а вроде на какую-то долю секунды ты думаешь: “Ах, вот оно что! Кажется, надо было сосредоточиться на настоящем”. А ты всё время отвлекался. И вот ты пытаешься, а оно не выходит. Пытаешься, а не выходит. Вот из этой вот точки возникла античная философия. Потому что античная философия - это был набор школ, в каждой из школ, в которой люди собирались вместе, взрослые, свободные люди, делали, что им хочется. А всем нам хочется одного - жить свою жизнь, а не чужую. И для того, чтобы ответить на этот вопрос, почему не удается и как этого достичь, появились школы в античной философии. Ну и Данте подхватывает эту задачу.

Вот он в ней, в этой самой точке внутреннего несчастья, и нужно достичь состояния счастья. Где виден зазор между нашим привычным пониманием счастья и аристотелевским? В ситуациях, когда людям кажется, что невозможно быть счастливым во время войны или внутри катастрофы. По Аристотелю возможно. Можно быть счастливым в крайне бедственном состоянии, в катастрофе прям, и наоборот, можно быть глубоко несчастным в состоянии уюта и успеха. И проблема этого состояния в том, что когда тебе очень плохо, ты еще и одинок, потому что в этом состоянии тебе никто не может посочувствовать. Если ты кому-то скажешь, что ты сейчас переживаешь крайнюю степень расстройства, любой человек, даже очень добрый и хорошо вас знающий, скажет: “Слушай, не морочь голову, пойдем, я тебе покажу по-настоящему несчастных людей, инвалидов, голодных, одиноких, сирот, покажу тебе по-настоящему страдающих людей, после чего ты должен взять себя в руки, перестать быть тряпкой и начать жить нормально”. И, в общем, никто не против жить нормально, просто не получается.

И вот это первая точка, с которой Данте начинает. Он хочет привести человека в это равенство себе. Опять, я очень люблю цитировать мистика 20 века, святого хиппи Томаса Мертона. Был в Америке такой супер продуктивный автор Томас Мертон. Однажды я увидел какую-то очередную его книжку под названием “Святой - это тот, кому удалось прожить счастливую жизнь”. Что я говорю, извините. Святой - это человек, которому удалось прожить свою жизнь. Название книжки, точка. То есть счастливую жизнь.

Но вот это название, оно хорошо чем? Из него сразу понятно, что, во-первых, это также трудно прожить свою собственную жизнь, а не чужую. Также трудно, как быть святым. Это вообще одна и та же задача. А во-вторых, оказывается, единственное, чего мы все хотим, это стать святыми. Почему-то мы выросли в культуре ложной скромности. Когда человека спрашиваешь: «Кем ты хочешь быть?» Он никогда тебе не скажет, что он хочет быть святым. Это же так просто. Мы хотим прожить свою жизнь, а не чужую, быть счастливыми в каждый момент времени. И по Аристотелю это возможно. Это не экстремальный эмоциональный позитивный состояние, это что-то другое. Это музыка жизни, скажем, та тема жизни, без которой любая жизнь пресная и вообще не твоя.

Поэтому есть за что бороться. Данте про это. И дальше нужно с этой точки отправиться. Опять, вот эта вот этика счастья аристотелевская, она только кажется простой, потому что все античные школы пытались с этим как-то работать. Ну, каким образом человеку удается быть все-таки счастливым? Возникли разные традиции: кеники, стоики, перипатетики, платоновские академы, аристотелевская школа Ликей и так далее, и так далее. Десятки школ. У всех разные пути. Аристотель это все собрал, Никомахову этику упаковал, и это получило все ученые название “этики добродетелей”. Потому что оказалось, что если человек хочет быть счастливым, то он должен открыть так называемые (мы пока не понимаем, что это такое, и одна из целей чтения Данте - понять) так называемые добродетели. По-русски “добродетели” такое слово немножко вычурное, по-украински лучше это “честноты”, по-английски тоже хорошо “virtues” - “virtue”.

В общем, нужны добродетели. Еще аристотелевскую этику называют “этикой добродетелей”. А какие еще бывают? Ну, чтобы было понятно, за что мы боремся. Если аристотелианство - это про счастье и добродетели, то бывают еще десятки этических систем, которые величайший современный специалист по этике, этик, Алистер МакКентайр, раз я пишу это, значит, это очень важный автор, он еще и живой, он еще и в Нотр-Дам университете на пенсии, величайший ум современности, человек, который в 80-е годы написал очень важную книгу After Virtue, после добродетели. Но это одна из таких просто рубиконов европейской цивилизации, важнейшая книжка, где он заявил такую интересную вещь, после добродетели называется. Он заявил интересную вещь, что на самом деле существует, по большому счету, три этических пространства в европейской культуре. Мы можем говорить о трех этиках. Этика - это то, что описывает этос. Этос - это нравы людей. То есть люди как-то живут и сами могут не понимать, но они следуют неким правилам, привычкам, установлениям.

Вот люди в этом народе так себя ведут, в другом городе по-другому, в третьем по-третьему. Они так себя ведут, и если они встречаются с другими, кажется, что это чудно. Другие как-то не так себя ведут. Вот это облако правил, которые человек даже не осознает, норм, правил, привычек, называется этос. Если о нем подумать, получится этика. Можно сказать, что люди практикуют нравы. Хорошее слово – нравы. Они как-то привыкли себя вести. У всех людей очень разные нравы, но место в душе, где эти нравы существуют, одно и то же, называется нравственность. Так же, как все лошади разные, но их отделяет от собак лошадность. По Платону, да? Есть идея лошади – лошадность.

Вот точно так же есть разные нравы, а идея нрава – это нравственность. И этики бывают описательные, которые описывают, как у людей с этосом, нравами. А есть такие, которые хотят понять, уловить саму идею нравственности, почему люди живут согласно каким-то правилам и так далее. Но вот этик всего три у современного человека, говорит Макинтайр. Большая часть этических программ сформирована Кантом. Кантианские этики и похожие на них.

Что такое кантианские этики? Это этики, в центре которых долг. Ты должен как-то себя вести. И, конечно, формируются императивы. Кант это все написал в “Критике практического разума”, придумал категорический императив и так далее, и так далее. Главное для нас, что это этика долга, когда предполагается, что путь человека - это путь не счастья, а путь долга. Не счастье, а долг. И когда человек следует своему долгу, его жизнь удовлетворительна, она человечна. И долгое время вся программа нового времени, начиная с XVIII века, это развивающийся Кант, уточняющийся, развивающийся Кант. И Макинтар говорит, что после вот такой кантианской этики долга возникает Ницше, условно, или даже не сам Ницше, а ницшеанская этика, даже этикой трудно назвать, но этика силы фактически, этика воли, что этика может быть плюральная, какая угодно, и она ситуативна, ситуативная этика.

Вот люди так себя ведут, потому что здесь так принято, и они на этом настаивают. То есть, вот этика, связанная с волей к власти, этика, которая вообще является проявлением воли, воления и ничего больше, это Ницше. И Макинтар говорит, что, в общем-то, когда Кант создал свою этику, Ницше ее угробил. Он ее более-менее похоронил. То есть, людям кажется, что более-менее можно вести себя по-разному, то есть, не обязательно по Канту. Случилось такое размывание этики как таковой. И более того, он говорит, этика вообще закончилась. То есть, мы живем в мире, в котором этики уже, в общем-то, и нет. Люди живут, как живется. Это он в 80-е годы XX века пишет. И мы пока где-то обсуждаем этику по Канту, этику долга, люди ее уже как бы и не практикуют. Они практикуют Ницше. Они считают, что да, я живу среди людей и практикую то, что они, по простой причине, потому что я в этом месте, и удобно учитывать то, как люди привыкли себя вести. Если я перееду в другое место, я буду жить по-другому, в третьем по-третьему, в четвертом по-четвертому. И они особенно заморачиваются с тем, почему люди так живут. Ну, живут и живут.

И вот в 80-е годы Макинтар говорит: “Да вообще этика умерла, умирает как таковая, и нужно этику откуда-то взять”. И он тогда в 80-е годы пророчествовал, он говорил, что вот вы увидите, увидите, сейчас воскреснет аристотелевская этика счастья. Вот в 80-е годы он ее начал развивать, и поэтому называется “После добродетели”. Он говорит, что сейчас третья этика появится. И он их назвал: традиция, энциклопедия и генеалогия. “Генеалогия морали” называется произведение Ницше. То есть энциклопедия - это Кант, когда мы считаем, что есть некие незыблемые нормы долга, правила, императивы. Норма, когда ты правильно себя ведешь, значит ты моральный, неправильно - аморальный. Потом это сменяется генеалогией, и происходит возвращение традиции, традиции или аристотелевского языка добродетели.

Вот прав или не прав Макинтайр, можно проверять. Я считаю, что прав. То есть Данте, и то, что мы Данте читаем, это какой-то, и как сказать, привлекательность Данте для каких-то людей, это, собственно, привлекательность этой самой истории счастья. Но пока я так что-то взял какой-то несвойственный себе тон, я же в университете работаю, там так нельзя, слишком академично. Если бы я еще год первого издания указал, то было бы совсем плохо. Я понимаю вот эту дилемму между Долгом и Кантом и Аристотелем очень просто. Даже речь не идет о кантианстве и аристотелянстве. Сколько вот наших не особенно рефлексирующих продавщицах или продавцах.

Вот если есть Платон и Гегель, то позицию Канта и Аристотеля мне надо представить так, как ее представляют современные люди, которые не читали ни Аристотеля, ни Канта. Выглядит это примерно так: каждый нормальный человек, принимая какие-то решения, делая что-то в жизни, исходит из двух предпосылок. Он либо ориентируется на то, что он хочет, либо на то, что должно. И можно себе представить так, что мы стоим на двух ногах: на желаниях и долге. Как только кризис появляется в жизни, в стране, война, чем глубже кризис, тем сильнее ноги разъезжаться начинают. И мы прям чувствуем, как мы садимся на шпагат между тем, что мы хотим, и тем, что должно. И вообще нормальные люди или деятельные люди часто очень в такой ситуации, неудобно так долго находиться, они берут и ногу желания приставляют к ноге долга, потому что говорят: “Сейчас война, сейчас мы живем так, как должно, победим, потом будем думать о том, чего мы хотим”. И отказываются от своего желания, становятся на позицию долга и стараются быть какое-то время человеком долга.

Вот с точки зрения Данте, Аристотеля и аристотелианской традиции это ошибка. То есть, когда вот эта дилемма между желанием и долгом начинается в тот момент, когда нам трудно, потому что наша жизнь почти расколота. У современных людей она очень часто расколота в этом месте. Я собственными ушами слышал много раз, когда люди говорят: “Ну, хватит для других, пора для себя пожить”. Говорится это с разной степенью веселости. Например, что в рабочие дни ты очень здорово и вдохновенно живешь для других, а потом на выходных для себя или в отпуске.

Вот в этой несложной, как бы неудобно это назвать парадигмой, в этом несложном подходе многие люди живут для других или для себя. Очень важно понять, что по Данте и Аристотелю в этой традиции, если человек так делит жизнь на то, что для других и то, что для себя, это значит, что он обречен быть несчастным. Вот он счастливым не будет никогда, ни в первой позиции, ни во второй. Он просто определенно принял решение быть несчастным, если он так делит жизнь. И если спросить: “А что вы, собственно, предлагаете?” Аристотель и Данте, они предлагают очень простую позицию. Они предлагают в ситуации, когда разъезжаемся мы между желанием и долгом, приставить вторую ногу к первой и стать в точку желания и спросить себя: “Что ты хочешь?”

Вот всё, когда вокруг неопределённо, ты не знаешь, как себя вести, забудь про эти долги, пойми, что ты хочешь. И вот это способ начинать жизнь с желания, это логика счастья. Я когда-то это в бизнес-школе рассказывал на президентской программе, и там один очень прагматичный человек, собственник, предприниматель и такой совершенно не мечтательный, он прям подскочил и сказал: “Вы что, нам предлагаете жить как животным? Это только у животных нету долга, ответственности и так далее. А что вы предлагаете?

Что значит идти жить своим желанием?” Это звучит как-то очень провокационно. На самом деле это программа Данте. То есть, когда я говорю, что он аристотелянец, он прям пишет к Конгранде, что я хочу привести к счастью. Счастье мы понимаем как способность проживать свою собственную жизнь, а не чужую. И спрашиваем себя: “А как этого добиться?” Они говорят: “Во-первых, нужно понять, ответить на вопрос: “Что ты хочешь?” И разобраться с тем, как устроены твои желания.

Вот здесь начинается следующий интересный момент с желаниями, который Франко Нимбрини, сейчас о нем позже будет, это человек, из-за которого я начал читать Данте вообще, без него бы точно не стал, ну, может, только для саморазвития. Он с этого вообще начинает все свои книги, и вообще книги так назвал. Трилогия Франко Небрини называется “Данте. Поэт желания”. Он считает, что главное слово у Данте, в словаре Данте, это желание. Желание, и он очень любит этимологию, в которой его все упрекают, говорят, что это не совсем точно и всё такое, но этимология очень красивая и точно дантическая такая. По-итальянски желание - desiderio, desiderio, а sidero по-латински - звезды. Тут начинается ещё один водораздел, который отличает Данте от современного человека. Если мы до этого места дошли и поняли, что мы будем заниматься человеческим счастьем, то есть стремлением жить свою жизнь, а не чужую, и для того, чтобы ответить на вопрос, как нам это удаётся, мы будем начинать с наших желаний, будем отвечать на вопрос, что ты хочешь, то Данте опять происходит развилка, есть как бы два способа понимать, а что такое желание, как наши желания возникают. Есть такой современный способ, условно современный, и нам здесь нужен Жижек, который придумал, как описывать проблему современного человека в связи с его желаниями. А здесь Данте будет, конечно. Ну, или Аристотель.

Вот эту разницу нам надо уловить. Данте зачем-то для комментирования того, что такое желание, нужны звезды. Жижек считает, что проблема в жизни современного человека построена на очень странном парадоксе. Никогда люди так не были свободны в желаниях, как современные люди. Многим кажется, что больше никаких табу не осталось. Они прямо очень хотят вести табу, потому что уже прямо сквозит. Это называется как там скрепы, все такое, духовные там всякие штуки. Потому что уже вообще разнузданные люди хотят, что хотят. Вообще никаких табу нет, что хочешь, то и делай. И кажется, что если вот люди такое провозглашают, то мы должны вокруг себя видеть каких-то необузданных желателей. Все должны нас поражать своими феноменальными желаниями. Мы должны наблюдать просто взрыв желаний. Вместо этого, с одной стороны, люди декларируют, что у них нет табу, всё свободно и так далее. Если вы поймаете какого-нибудь человека и заставите его за 30 секунд сформировать свою этическую программу, то обычно взрослые люди быстро говорят, ну, если по-честному, то программа очень простая: максимизировать наслаждение, минимизировать страдания и не мешать другим людям делать то же самое. Точка.

Вот если эти три пункта решены, то как-то уже и неплохо. Можно сказать, что разумно прожил. Максимизировал наслаждение, минимизировал страдания, не мешаешь другим. Если третье - не мешаешь другим, это ты уже не просто нормальный человек, это ты моральный герой. О тебе уже напишут в “Форбсе”, как ты не мешал другим людям получать наслаждение, когда наполучал уже на 2 миллиарда. И как бы вот так, ну, все очень просто. Три пункта и как бы все так.

И тут, Джиджи говорит, подкрадывается интересная проблема, потому что всякий нормальный человек даже об этом не думает, потому что это ежу понятно. Он понимает, что всю эту программу великую придется осуществлять с помощью одного единственного тела. Вот у тебя чувствелище одно, и вот это все максимизировать наслаждение, минимизировать страдания ты будешь с помощью этого тела, а не другого. Второго тела не будет. Это значит, что если ты перестараешься с максимизацией наслаждений, то, скорее всего, вторую половину жизни ты проведешь в минимизации страданий. Это не очень приятно. Это страшно не знать, поэтому надо ребенку в детском саду рассказать, как именно полезно есть капусту, и ни в коем случае Макдональдс, и не пить Кока-колу, и все такое.

Это очень важно, потому что даже страшно представить, как именно он будет страдать вторую половину жизни. В общем, и поэтому люди начинают рационально, скромно желать. И поэтому, Жиже говорит, на рынке появляется чудо-продажа, сигареты без никотина, пиво без алкоголя, что там еще? Обезжиренный сырок. Что там еще? Какие у вас любимцы? Кока-кола без Кока-колы. Какая она там? Анти? Без сахара. Сахар без сахара, соль без соли. Это идеальные товары. Невкусно и дорого это называется. Невкусно и дорого, потому что суперполезно. Если что-то вкусно и недорого, то это вообще надо бежать от этого. Это вот такая бесхитростная программа. И как-то люди её включают инстинктивно. К чему это приводит? Это приводит к тому, что люди начинают очень экономно желать.

И вот эта зона желаний, как шевеление в окошко, сжимается, и ты желаешь только самое необходимое. И вот когда ты что-то встречаешь, думаешь: «В другой раз, не сегодня». И так далее. Это можно только утром такое желать. И то желательно после десяти, когда выпьешь теплой воды, стакан, а потом уже ничего не желаешь после теплой воды. И ты понимаешь, что очень многие желания умирают. И, короче говоря, вот когда человеку говорят: «Давай желай, давай, этика желаний», оказывается, там такие желания, что даже неудобно другу рассказать, потому что базовое желание – отдохнуть. Базовое желание – отдохнуть возникает даже у студентов на первом курсе, я проверял много раз. Они уже хотят отдыхать, еще вообще не устали, но уже отдыхают. Говорят: «Мы с друзьями поехали отдохнуть». Что вы там отдыхали? Вы вообще еще не устали? И, короче, это программа Жижика. А что она означает? Что человечество подозрительно мало желает, хотя декларирует безудержные желания. И это надо понять, потому что есть предел вот такой стратегии, когда уменьшаются желания. Называется проблема скуки. У Данте описано, конечно. Она великая современная проблема, которую все знают родители, у которых дети тинейджеры. Это главная проблема человечества, когда ты своему ребенку говоришь: «А давай? Давай?» Так задорно говоришь: «Давай?» А он тебе говорит: «Не хочу».

И вот это «не хочу» А что ты хочешь? Отстань. Я буду не хотеть дальше. Вот это когда начинаются вот эти ломки «не хочу» — это базовая, великая проблема скуки, из которой рождается насилие. И много чего рождается, недооцененная проблема, огромная проблема — это проявление кризиса желаний, от его самого. То есть мы говорим, что быть самим собой - это значит работать с желанием, а с другой стороны видим, что у современного человека кризис желаний. Но что интересно в этом кризисе, что современный человек продолжает делить желания на хорошие и плохие. Хорошие и плохие. Хорошие - это те, которые способствуют вот этой программе, а плохие - это те, которые не способствуют. И вине кока-колы вот эти вторые, да.

Поэтому сама идея, что желания бывают хорошие и плохие, поддерживается. И тут появляется Данте со своим Аристотелем, который бы вот в современном разговоре начал бы так: во-первых, желания все в начале, в тот момент, когда они рождаются, в момент рождения, все хорошие. Не бывает деления на плохие и хорошие желания. Это база, это первая точка. Плохими и хорошими они становятся на втором шаге, когда я с этим желанием начинаю что-то делать. Я могу его развить и следовать своему желанию, могу сделать так, что оно умрет и станет плохим желанием. Но главный момент, момент рождения желания, очень хороший. Почему?

Вот тут начинается богословие. Можно не верить в этой точке. Богословие заключается в том, что Бог для Данте – это источник всех движений. Вообще без Бога ничего не движется. А если что-то движется, это Бог привёл в движение. Небеса, звёзды, тела, муравьи, всё. И внутренние движения тоже. Движения души тоже движутся благодаря Богу. И поэтому, если у нас возникло движение, утром мы проснулись и мы встали с кровати и куда-то пошли, значит, это Бог нас разбудил и повёл. Потому что всякое движение от Бога. Но потом мы с этим начинаем что-то делать, и желание портится.

И вот это вот для Данте ключевой момент. Как понять, от чего желание возникает хорошее, и как люди портят желание, и почему людям удаётся жить на высоте своего желания. И Нимбринни утверждает, что это вообще главный вопрос, который заставляет Данте двигаться. Надо понять, при чём тут звёзды сейчас. Предварительно нам надо понять только один момент: при чём тут звёзды. Пока мы живём внутри жижика, желание - это просто вот есть человек, субъект, и у него есть какие-то желания, которые из него спонтанно вырываются. Эта концепция очень простая: спонтанные желания, они появляются, я с ними что-то делаю. Мощность желания определяется мощностью внутренней батарейки. Когда у меня желания мощные, это значит, что я хорошо отдохнул. Когда они исчезли, значит, я устал.

Проблема желания - это проблема просто: зарядил ты батарейку или не зарядил. И надо понять, что ее заряжает и как именно. Это более-менее современная концепция, и тут не особенно есть о чем говорить, хотя психотерапевты могут. Эта проблема называется “проблема выгорания” и так далее. В общем, можно с этой штукой работать. Что такое Данте? Данте - это другая история. Есть субъект, и он утверждает одну-единственную принципиальную вещь: что все наши желания, которые мы видим, очень маленькие, очень скромные, все любые желания вызываются не нами. Это не устроено как спонтанный фонтанчик. Это устроено так, что есть нечто, что действует на нас, что приходит издалека, врезается в нас и вызывает желание. Эта стрелочка означает, что в моей жизни происходит некое вторжение в мою жизнь, непредвиденное что-то, неожиданная встреча, столкновение, буквально столкновение с чем-то, чего ты не ждешь. И в этот момент у нас возникает как бы две реакции. Первая реакция - защититься, потому что всякая новизна портит то, к чему ты привык, ты так не привык и так далее.

Поэтому попытка защиты - это ежу понятно, пока не интересно. Разве интереснее, что есть такие удары, от которых нам не хочется защищаться. Ну, например, мы встречаем человека, который, несмотря на то, что вообще не из моего мира, он какой-то странный, я встречаюсь, и он вызывает желание ему ответить. Вот так устроена дружба, любовь, красота, вот это все, все вторжения, от которых нам не хочется защищаться. И для Данте это очень важно, что все эти вторжения, поскольку они, все такого рода вторжения, они вызывают в нас желание, они приходят не из меня самого, а из столкновения с чем-то вне меня.

Это очень важно, из столкновения вне меня. И вот это он называет звезда. Звезда. Почему звезда? Ну, мне кажется, я догадался, мне это объяснение очень нравится. Звезда - это единственная вещь в мире, которая нам известна среди вещей вокруг нас, до которой я вплоть до неё не могу дотянуться. Как бы я к ней не тянулся, не летел на космолёте, я не долечу. То есть это вещи, до которых я не могу добраться, но почему-то я о них знаю, и знаю о них только потому, что они до меня добрались. Это звёзды, обычные звёзды, они до меня добрались. Точно так же, говорит Данте, устроено всё, что вызывает во мне желание.

Вот есть вещи, до которых я сам добраться не могу, но они, слава тебе, Господи, до меня добрались. Вот я могу, например, с утра до ночи хотеть дружить, хотеть дружить, хотеть дружить, хотеть дружить, и сколько я не буду хотеть, добраться до души другого человека практически невозможно. Это почти лакановская метафора. Добраться до души другого человека невозможно. Там всегда будет, как в парадоксе Зенона, сколько ты про другого человека не понимай, ты не приблизишься, потому что он загадка. Там все равно в нем есть что-то такое, что ты не поймешь. И вдруг этот человек другой берет и на тебя смотрит. Бац! И в этот момент он тебя достиг, не ты его, а он тебя. И тогда глаза другого человека становятся как звезды. Но как звезды в очень простом смысле. А звезды, потому что они до тебя добрались, а ты до них не можешь.

И вот эта метафора глаза-звезды, взгляд-звезды для Данте первая метафора. То есть, более того, у него есть такая триада: дезидерио, сидере и взгляд, сгвардо. Вот три прям базовых слова. Всё у него происходит через взгляд, но не мой взгляд, а взгляд, направленный на меня. И давайте сразу скажем, что это и есть взгляд Беатричи, направленный на Данте. То есть, почему у него так всё с Беатричей серьёзно, сейчас мы к Беатриче перейдём, что она та, кто на него посмотрела, не он на неё, он на неё долго смотрел, на неё обращал внимание, в какой-то момент она посмотрела, и у него новая жизнь началась.

Вот в этом смысле звёзды и глаза - это одно и то же. Глаза как звёзды. Но, смотрите, для него очень важно сделать такую цепочку: мы движемся за счастьем, счастье - это аристотеллианское счастье, соответствие самому себе. Чтобы соответствовать самому себе, надо делать, что ты хочешь, а не кто-то другой думает, что ты хочешь. Когда ты начинаешь выяснять, а что ты там такое великое хочешь, оказывается, что нам очень мешает об этом думать, скромность, мизерность наших желаний. И Данте говорит: да, действительно, они могут быть скромные и мизерные, вопрос только в истоке желаний. Если исток во мне, я маленький слабый человек и даже уставший, и поэтому я обречен жить маленькими желаниями и всегда быть несчастным. Если я по Данте человек, то оказывается, масштаб моего желания определяется не мной, а масштабом вот этого удара.

И вот здесь нужна метафора такая базовая, от которой никуда не деться. Вот когда ребенок едет на море, ну ребенок в том смысле, что мы все там были, вот у тебя какая-нибудь скучная жизнь, тебя родители истаскали по будням, вообще скука, скука смертная, каждый день опять школа, и вдруг тебе говорят: «Едем на море». И ты едешь на море. Приезжаешь на море, ты там занимаешься той же самой фигнёй, те же самые вещи ешь, ешь невкусную еду, но у тебя жизнь счастливая, потому что она жизнь на берегу моря.

Вот на берегу больших вещей типа моря, это абсолютно дантовская метафора, у него этих моря аж три. Вот если я на берегу моря, маленький, перед большим морем, я, жизнь налаживается. Если я в городе большой, жизнь такая себе. Парадокс заключается в том, что живя перед большими вещами, которые дают масштаб моей жизни, я могу очень мало желать, но настоящий масштаб моему желанию задает именно это море.

И потом я могу это желание культивировать, воспитывать, чтобы оно прорастало. И тогда история жизни – это приключение по культивированию собственных желаний. И все. Это программа Данте. Он говорит: счастливый человек – человек, проводящий время в культивировании своих желаний. Масштаб этим желаниям задаю не я сам, а то, с чем я сталкиваюсь. Если я катаюсь на огромной волне, у меня огромное желание, огромная энергия. Потому что это не моя энергия, это энергия волны, на которой я серфингирую, например. И поэтому, если мне нужно масштабное желание, бери любое, какое есть, и пойми, на какой волне оно возникло, и катайся на этой волне. Это общая метафора Данте. И поэтому это логика дезидерио. Пока достаточно, и мы переходим в следующий пункт. А, ещё, наверное, так, давайте зайдём с такой стороны. Это пункт страшно важный, на самом деле, и он имеет дело к педагогике. И мне кажется, вот сейчас педагогическая модель очень нужна, потому что мы кое-что увидим в структуре Божественной комедии.

Вот я это придумал с педагогами, такие три подхода учителя к ученику на уроке. Вот взрослый учитель заходит в класс. Что происходит? Модель первая, когда большой человек, маленький ученик, и ученику предлагается так, чтобы он как можно быстрее научился действовать, как действует Мария Ивановна огромная, и тогда он станет такой же огромной, как она, и сможет преодолевать все преграды, как она, и будет ему счастье.

Это первая модель. Модель подражания такому авторитету. Значит, это советские пединституты до сих пор эту модель гоняют. Значит, вторая модель более современная, продвинутая, когда здоровая учительница, прежде чем войти в класс, или учитель, изображает, притворяется маленьким, таким же маленьким, как ученик. И заходит и говорит: “Ребята, давайте вместе подумаем.

Как же хорошо, что вы впервые сейчас откроете число. Ребята, что такое число? Я, ваша учительница, совсем про это ничего не знаю, не в курсе. Давайте, расскажите мне, что такое число”. Это очень зловещая позиция, но очень современная. Называется диалог, интерактивность, мультидисциплинарность, там всё такое. Когда ты играешь, как будто ты такой же маленький, как ученик.

Это вторая позиция. И третья моя. Когда заходит взрослый человек, но заходит в класс не один, а приносит с собой здоровенную гору или море. Надо по вкусу выбрать. Или гору, или море. Он завозит её в класс, говорит: “Ребята, я, если что, я с горой”. И дети никогда такую гору не видели, вообще они не знали, что это есть. Вот к ним в класс заехала, и на фоне этой горы оказывается, что учитель такой же маленький, как ученик. Там даже неудобно сравнивать, кто больше. Он, конечно, больше, но не в этом дело вообще. То есть он в класс зашёл большой, но если ему удалось подарить гору, в конце урока он становится для ученика такой же маленькой, как ученик. Потому что на фоне этой горы они начинают говорить об интересном, о горе. И тогда принцип очень простой. То, что мы делаем с учителями, прямо тренируемся. Мне очень важно добиться, чтобы учитель, держась за ручку класса, заходя в класс, заходил на какой-нибудь урок и точно отдавал себе отчет: вот сейчас я захожу с горой. И надо назвать, в чем гора заключается. Если у тебя гора есть, заходи. Нет горы, не надо заходить.

Что такое гора? Гора - это то, перед чем у нас сбивается дыхание, мы попадаем в благоговение, наше сердце колотится. Вот я сегодня пришел с горой, которая называется Данте, например. И тогда мне нужно передать то, что со мной происходит перед этой горой. Вот это такой метод, третью позицию я называю масштабирование опыта. То есть учитель не знания дает, не вопросы, не ответы, он дарит детям горы. Ну а потом он все остальное как бы уже туда вставляет. Но первое, что делает учитель, масштабирует опыт. И почему-то для нашей жизни эта операция крайне нужна.

Вот мы что-то хотим маленькое, нам не нужно сделать так, чтобы нас убедили, что это большое. Нам нужно понять, из-за чего маленькое возникло, и потом мы будем идти, если понимаем масштаб того, что вызвало это желание. И вот Данте великий масштабировщик. Давайте сразу у него. Что он нам предлагает вообще в “Божественной комедии”? Он предлагает нам историю человека по имени Данте, то есть себя самого. Это само по себе не банально. Пишет Данте и герой Данте. Он вообще сам о себе пишет. Это земной шар. Я встречаю очень много людей, которые реально верят, что средневековые люди не знали, что земной шар - это шар. Есть действительно люди, которые думают, что они думали, что Земля плоская. Я не знаю, что это за глупость. Глеб, не начинай. А я так спросил. А ты спросил? А. Не передать. Да. Вот. Земной шар. И почему он важно нарисовать? Он, конечно, не понимал, Данте, в тот момент, что он стоит на земном шаре, как мы сейчас не понимаем, что мы на земном шаре сидим. Он просто стоял в лесу.

Вот маленький Данте стоял в лесу. И в сумрачном лесу, конечно. И он испугался очень, и всё. А потом солнышко взошло. Мы ещё к этой первой песне вернёмся. И он увидел, что тут ещё холм есть какой-то. Едва различил. На восходе солнца он понял, что в лесу есть холм. И побежал на этот холм. И побежал, побежал сам, сколько мог, сколько сил хватало. И на этом холме встретил трёх животных. Сейчас вот Камила не должна слушать. Камила, не слушай. Встретил трёх животных. Первое животное — рысь, второе — лев, а третье — волчица. Не услышал? Камила, повтори, каких животных встретил Данте? Молодец. Первая — рысь, вторая — лев, третья — волчица. Трёх животных встретил он, испугался и убежал, плача, в лес. То есть он захотел… В нашей жизни так бывает, что нам кажется, что сейчас нам в лесу очень плохо жить, а вот если мы поднимемся на холм, разместимся там на холму, то мы будем счастливы, потому что там светло, хорошо, сухо и так далее. Но бывают такие случайные неприятности, как рысь, лев и волчица. И когда Данте их встречает, он понимает, что с рысью ему будет непросто, со львом очень трудно, с рысью, скорее всего, волчица его просто съест. И ему становится горько, и он возвращается в лес и плачет сидит.

Вот это краткое содержание человека, который прослушал пятилетний курс по саморазвитию. Потому что тебя два года учат искать в себе настоящее желание. Говорят, найди свой холм. Ты разобрался с холмами? Наша жизнь не просто лес. Наша жизнь — это лес, исполненный холмов. Надо найти все холмы в лесу. Вот ты нашёл холм, и говорят: «Ну, давай». Заходишь и говоришь: «Ну что, встретил рысь?». Рысь — это похоть.

Очень важно разобраться со структурой желаний похоти. Потом, когда ты рысь преодолел, тебе говорят: «Ещё есть власть. Государство, вот эти все дела, которые тебя сковывают, ограничивают, оптимизируют». Вот это тоже очень неприятно. Ты прошёл испытание властью, ты понимаешь, что, конечно, все люди как люди, а у тебя вот именно такой начальник, очень неприятный. И ты не можешь его пройти, потому что это конец всей твоей карьере. И ты уже и карьеру как бы обошёл, а тут ещё волчица выходит. Есть такие очень неприятные люди на свете, которые просто хотят нас съесть. То есть мы для них ресурс. Они даже не особенно это скрывают. Они считают, что они могут с нами договориться, что они нас едят не больно, взаимовыгодно и так далее. Это называется волчица. И Данте, короче, как это выглядит с точки зрения нормального человека? Ты хотел всей душой жить подлинную, настоящую, счастливую жизнь. Для этого тебе надо было забраться на холм. Тебе не повезло, ты встретил трех мрачнейших животных. После чего ты возвращаешься и плачешь. И плачешь, потому что говоришь, что ты программу освоил, экзамен сдал, курсов саморазвития. Все правда. У тебя так и было в жизни. Желание подлинности, сердце, в общем, билось. Животных встретил, проанализировал всех своих родственников, чистые животные.

Вот прямо по этой классификации все сходится. Три типа животных. Ты проклассифицировал, кто-то тебе говорит: «Соционика. 64 типа. Вы не правы. Их не три, а 64». А ты думаешь: «Хорошо, полжизни буду изучать, какие именно твари будут меня есть и уничтожать». Ты как бы изучил все, разобрался, но в конце концов вернулся в лес. И сидишь там в лесу и говоришь: «Ну все, теперь точно поздно быть счастливым. Пора делать счастливым детей». И начинаются педагогические программы по воспитанию детей. Так выглядит краткое содержание жизни современного человека в поисках счастья. Что делает Данте? Данте говорит, вот когда он вернулся в лес, он там встречает Вергилия, и Вергилий ему говорит: «Друг мой, на холм это молодец, что попробовал, но не получилось. Но если тебе нужно быть счастливым, и в этот момент мы на многое готовы, уже потому что попробовали, ничего не работает, он говорит: «Будешь счастлив, только надо идти за мной».

Мы сейчас не читаем, потом нормально это все прочтем, хорошо? Он говорит: «И идти за мной – это значит, что надо в ад». Ад – это такая здоровенная яма до центра земли. Вот мы сейчас быстренько с тобой в ад, пройдем ад, там всего девять кругов, девять кругов, и девять кругов, и по-другому нельзя быть счастливым. Но Данте готов. Почему он готов? Это важно понять, это Данте уже описывает, почему он был готов. Но смотрите, ты собирался просто закончить курсы самосовершенствования, посещать йогу два раза в неделю, как бы дышать, ну как-то внимательнее смотреть, улыбаться почаще.

Ну в общем, ты принял все советы, играть побольше, дышать на свежем воздухе, все, все понял, а тебе говорят: “Нет, так не выйдет. Если ты хочешь быть счастливым, в ад”. Ты говоришь: “Точно? Точно. Так устроен мир, надо есть. Но хорошая новость, что со мной. Я там, я проведу тебя, я для этого сюда послан”, говорит ему Вергилий. И Данте говорит: “Ладно, ладно”.

Но вот когда мы поднимаемся на холм, мы-то думаем, что это простая задача: зайди за холм и дело с концом, разобраться с животными. Приходит человек, который говорит: “Нет, нет, ты не понял, придется в ад”. “А зачем в ад?” “Потому что потом ты все поймешь и поднимешься на гору чистилища. И там будет семь уровней. И на гору чистилища мы пойдем с тобой. А знаешь, кого ты встретишь на горе чистилища? Знаешь, свою любимую девушку”. Это, конечно, может не привлекать. И с этой любимой девушкой, во-первых, вы встретитесь, и мало того, что ты уже будешь почти готов к счастью, почти готов к счастью, ты еще и девушку встретишь. И тогда наступит счастье, счастье, песнь, песня, там все будет пропето. И вы с этой девушкой как улетите, это во все времена нравится, как улетать, и ты с девушкой улетишь и прямо к самому истоку любви. И для этого вы пересечете всю Вселенную, всю Вселенную. И там будет раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, все звезды мира пересечете, потом все ангельские чины, потом долетите до источника любви, до источника любви. Что делает Вергилий с обычным флорентийским парнем? Он хотел просто счастья. То есть он поступил на психологический факультет. Тот ему говорит: «На психологическом счастья не будет, не жди. Придётся быть немного геологом. Масштаб твоего желания соизмерим со структурой Земли. Тебе придётся добраться до центра Земли, а там Люцифер сидит. Но это пока не геология. Это потом подробности. Там сидит Люцифер. Но это вот такое. Всё равно масштаб желания, твоего желания геологический. И все говорят, что это Вернадский придумал. Слышали, что был Владимир Иванович Вернадский, который заметил, что деятельность человека планетарного масштаба. Что мы думаем, что мы занимаемся чепухой, просто пакетики выбрасываем, а на самом деле дохнут киты. То есть люди могут существенно влиять на биосферу и так далее, и так далее. Вернадский это в 20 веке придумал, и все говорят: «Надо же, планетарное мышление».

Вот это да. 20 век, планетарное мышление. А тут Данте говорит: «Вот когда ты идёшь, утром встаёшь завтракать, и тебе кажется, что это шаги твоего пути счастья, если ты не проведёшь линию, связывающую твой завтрак и структуру Земли, это называется геология, потом астрономия, если ты не свяжешь свой кофе со всей структурой планет, а потом с теологией, потому что там будут ангелы святые, Бог, структура Бога, не будет тебе счастья. Быть равным, человек - это такое животное, которое по-настоящему счастливо, когда умеет связать чашечку кофе с истоком любви. Всё. А между, то есть надо трижды масштабировать свой опыт. Трижды. Первый раз - геологический, второй раз - астрономический, третий раз - теологический. И ты думаешь: “Точно? Всё так и есть?

Вот тебя позвали в правильном направлении?” Ну, в общем, оказывается, что это путь счастья по Данте. Это маршрутизация. И поэтому три части в книжке и так далее. Но сейчас мы к этому перейдём. Есть такая серия книг. Когда я встретился с Андреем Мельником в первый раз в жизни, он в этой серии читал «Массимо Пильючи о стоицизме». Это такой очень известный современный практикующий стоик. Его три книги, по-моему, на украинском языке, если не больше. Но, может, вы видели вот такую книжку про стоицизм. Это «Счастье по Аристотелю». Видите, это такая же точно попытка современного аристотелианства, но не для головастиков, а как бы для нормальных людей, которые пытаются на жизнь посмотреть через вопрос о счастье. И я книжки принёс, чтобы вы их просто увидели. «Размах катастрофы». И, наконец, нужна одна-единственная цитата, которая в каком-то смысле возвращает нас к курсу «Антропология литературы» и связывает вот этот путь счастья человеческий и путь чтения. То есть оказывается, ну опять, если быстро, да, оказывается, у каждого из нас, говорит Данте, есть одна в жизни проблемка: жить счастливо той свою жизнь. Я предлагаю для рассмотрения этой проблемки начинать с вопроса: что ты лично хочешь? Если ты хочешь лично что-то, ты хочешь, не вздумай подумать, что вот эти твои скромные желания есть, пить и так далее, это только вопрос зарядки твоей внутренней батарейки. Обрати внимание, говорит Данте, что у каждого нашего желания, маленькое оно или большое, есть масштаб. И масштаб желания задается не нами, а масштабом волны, на которую мы отвечаем. И поэтому каждое желание связано со звездой. Когда мы что-то хотим, мы должны понять, с какой звездой это желание связано.

И дальше он говорит: путь счастья - это путь культивирования желаний, которые у нас есть. Важно, чтобы эти желания расцвели, а не зачахли. И поэтому, если мы идем по пути развития своих желаний, мы получаем такую структуру мира. Ад - это места, в которых мы очень хорошо видим, по какой причине мы предаем свои желания. Главная проблема человеческой жизни, что люди не живут на высоте собственных желаний, предают свои желания, считают, что есть вещи более важные, чем их желания, и останавливаются в культивировании желаний, когда говорят: “С меня достаточно, с меня хватит”. Формула ада - это “с меня хватит”. И выглядит это как формула смирения, а на самом деле это формула ада по Данте. Ад - это остановленные желания. Там есть девять кругов, и вот каждый из кругов - это очень разнообразнейшая станция, в которой видно, как люди предают свои желания. Это звучит достаточно странно, почему люди должны предавать свои желания.

В общем, в духе Аристотеля и Данте следует сказать, и мне эта формулировка нравится, потому что я со студентами в основном живу, формулировка нравится, что все несчастные люди - это люди, которые приняли решение быть несчастными. Если человек говорит, что он несчастен из-за каких-то обстоятельств, это самооправдание. Когда человек принял решение быть несчастным, у него тысяча и одна причина быть несчастным. Если вы его спросите: “Почему ты несчастный?”, он тебе расскажет об этом, почему. И это очень уважительные причины. У вас не хватит энергии его переубедить, что он не прав. У каждого несчастного человека действительно есть тысяча и одно обстоятельство, по которому он несчастен. И поэтому человеку в голову не приходит обнаружить, что он несчастен не благодаря обстоятельствам, а только потому, что он принял решение быть несчастным. В этом смысле философия счастья – это способ вернуть человека в эту точку, когда он принял решение, чтобы он перерешал. Если он задолбался быть несчастным, то нужно перерешить. И нужно принять решение быть счастливым. И от этого решения зависит, счастлив ты или несчастлив. Это путь счастья или путь несчастья.

Это очень неприятная мысль, потому что люди действительно очень последовательно и часто принимают решение быть несчастными. И вот “Ад” это история про то, почему и как люди останавливаются в следовании своим желаниям. Там есть 9 кругов. Опять мой любимый анекдот. Идёт страшная директриса школы. Почему женщина, я не понимаю. Просто директор школы идёт по школе. Ну, наверное, конфликт между материнством и злобой. У меня, может, потому что была завуч такая. Ну, не знаю. Наверное, она уже умерла. Что-то мне подсказывает. Если мне 54, наверное. А может, она дала жизнь. Но была такая страшная, великая женщина. Все её боялись.

Вот идёт такая страшная директриса по коридору на переменке. А там первоклассники то, что обычно делают, носятся. Носятся на переменке. И в директрису врезается какой-то неугомонный ребёнок. Она его останавливает и говорит: «Какой класс?» «Буржуазия», — отвечает девочка. Это почти дантовский анекдот. Потому что иногда говорят, что этот человек не из нашего круга. Вы слышали такое? Когда говорят «не из нашего круга», обычно это люди из кругов ада. Так говорят. Им не нравится, когда к ним затесался не из их круга. Обычно вот эти люди, которые говорят, что не из нашего круга, это обычно девяточка, восьмишенька. Там уже просто обидно, что среди вас кто-то не из вашего круга. На первых кругах люди ещё не замечают, из какого они круга. Не так ревностно относятся. Вот, короче говоря, ад – это про остановленные желания. Чистилище – это про людей, которые поняли, что они ошиблись, что они приняли решение быть несчастными, и надо переиграть. Чистилище означает, что не существует такой человеческой ошибки. Это позиция Данте. Не существует такой человеческой ошибки, которая была бы соизмерима с божественным милосердием. Бог с каждым человеком ведёт свою игру всю свою жизнь. Единственная задача этой игры Бога и человека – добиться того всеми разрешёнными способами. Бог сам на себя наложил правила, по которым Он этого добивается, но у Него одна цель – добиться того, чтобы человек был счастливым. А человек сопротивляется, потому что он свободный, и он имеет право сопротивляться. Такая интересная игра. То есть Бог что-то делает, чтобы убедить, а человек всячески избегает.

Но вот, короче говоря, не существует такой человеческой ошибки, которая прекращает эту игру и game over. Вот этой кнопки не существует. Про эту хорошую новость – «Гора Чистилища». Там рассказывается о том, как начать игру заново, если ты ошибок наошибал. И там показано, каким образом все эти ошибки преодолеваются. И, наконец, третья часть. Если ты сумел очистить себя от всего этого груза прошлого, который тебя тянет, если все эти грузики убрать и очистить, то человеческая душа становится необычайно летучей. Необычайно летучей. У нее появляется способность к полету. Многие говорят: «О каком полете речь?» Мне нравится думать, что это связано с тем же самым, что происходит с нами во сне, когда мы летаем. Можете поднять руки, кто никогда в жизни не летал во сне? О, слава Богу, нормальные люди. Есть такие люди, которые никогда не летали, но я не знаю, что за поломка с ними.

В общем, все люди во сне более или менее умеют летать. Мы относимся к разным школам полёта, все мы из разных традиций. Кто-то умеет летать на животе, кто-то умеет заворачивать поворотом рук, кто-то летает очень низко над землёй, кто-то умеет делать пируэты, кто-то умеет летать высоко-высоко-высоко, кто-то, не дай бог, ему страшно, если он на два метра поднялся, кто-то еле задевает верхушки деревьев.

Дальше же нюансы начинаются. Но прикол в том, что мы все летаем. Вот если бы нам снилось во сне каждую ночь, что мы плаваем как рыбы, это было бы понятно, потому что мы все были рыбами в животе у мамы, когда-то были в этом аквариуме. То есть мы все умеем плавать. Но то, что мы все умеем летать, это странно. И мне кажется, что это идеальное введение в рай, потому что Данте с любимой летает. И что такое “Божественная комедия” с этой точки зрения? Что он прорисовывает, масштабирует, маршрутизирует путь счастья. Он показывает, как люди предают свои желания, как они, несмотря на предательство желания, начинают движение очищения. И как проверить, все ли у тебя в порядке с этим очищением или нет? Критерий очень простой: летаешь ты или нет. Летают люди во сне либо в состоянии влюбленности. Это две базовых формы полета. И поэтому Данте летит со своей любимой девушкой. И это большой вопрос: почему это вдруг описание человеческой жизни, которое нам страшно нравится? Как люди могли, зная о такой опции, согласиться, например, на Канте? Что с людьми было не так?

Почему они решили, что вот эта история чепуха, а надо заменить на что-то другое? Мы сейчас это не разбираем. Есть свои веские причины, почему это случилось. Но если вам привлекательна такая карта маршрутизации желаний, это Данте. Добро пожаловать в Данте. То есть он собирается застичь человека в крайне бедственном положении, когда он ничего не хочет, он просто боится. Ничего, кроме страха, не осталось. И нужно показать, как сквозь страхи проступают маленькие-маленькие желания, которые при умелом культивировании вырастают до полета. Всё. Этим занимается Данте.

И тут это то, что он собирается сделать читателям. Но надо спросить себя, при чём тут литература вообще? Он же мог бы работать как психотерапевт или как духовный вождь, я не знаю, как гуру, как духовник, как старец. Зачем люди книжку пишут? Почему стихами? Что случилось? Почему он написал литературное произведение? Это сегодня важно понять после перерыва. Но сейчас мы должны прочитать цитату, которую очень любит Нимбринни, которую я вам ещё не представил. Мы вторую часть с него начнём. Но Нимбринни просто без этой цитаты вообще Данте никому не собирается даже читать, потому что очень важно сопоставить наш способ обращения с книгами с тем, который был во времена Данте и плюс-минус Данте. Он цитирует потрясающую цитату Макиавелли. Никола Макиавелли – это просто настоящий тест-драйв для определения своей итальянскости. Все люди в мире считают, что Макиавелли – это ужасный человек, макиавеллизм, хитрость. А что еще? Не хитрость, а вот такая, с особо тяготящими обстоятельствами. Хитрость на грани цинизма, прагматизма и все такое. Это Макиавелли. Если вы в Италии и говорите с итальянцем, Макиавелли - это великий классик итальянской литературы, мудрейший человек, прекраснейший писатель. И итальянцы вообще не понимают, за что на него гонят во всем мире, как сговорились.

Вот просто реально не понимают. Если вы встречаете человека, который любит Макиавелли, это значит, что он итальянец. Так можно шпионов находить. Это тест на шпионаж. Если Италия вдруг захочет владеть миром, и нам будет необходимо ловить итальянских шпионов в Украине, то это самый простой тест. И как установить, итальянец перед тобой или нет. И вот цитата: Макиавелли друзьям описывает, другу в письме описывает, как он обычно читает книжки. Каждый день он читает. Можете сравнить с собой. “С наступлением вечера я возвращаюсь домой, вхожу в свой кабинет. У дверей я сбрасываю будничную одежду, запылённую и грязную, и облачаюсь в платье, достойное царей и вельмож”. Точка. Опять, я знаю людей лично, которые перед тем, как читать книгу, руки моют. Я не мою, если что. Более того, я читаю, ну, короче, не то, что не облачаюсь в платье царей и вельмож, я в таких видосах читаю. Это ещё самые лучшие сегодня. Это потому что вы пришли. Если бы вас не было, я бы просто читал. Я вам даже не буду говорить, где я чаще всего читаю. Но смотрите, откуда эта разница?

Почему Макиавелли одевается, прежде чем читать, а я раздеваюсь? Я надеюсь, вы тоже. Это же очень разные практики, прямо противоположные. С чем это связано? Первый вопрос. Смотрите, мне рассказывали в Житомире потрясающую историю. В Житомире сломали орган советские реставраторы. Так отреставрировали, что он больше не звучит. Орган величайший, какой-то супер редкий, супер редкий, древний, ну короче, мастера.

И вот орган. Органисты приезжают на сломанном органе, что-то играют. Нормально для народа пойдёт, но в общем, великие звуки оттуда уже не извлекаются. Органисты приезжают здороваться со сломанным органом, потому что великий. И вот приехала органистка такая, очень пожилая, знаменитая, в Житомир. И было назначено её выступление. И к ней была приставлена девушка, которая сопровождала в её приключениях по Житомиру.

И вот она пришла за бабушкой утром, чтобы её сопровождать на прогулки, экскурсии. И увидела, что бабушка собралась во всё лучшее, красивейшее одета, поверхность отработана, лучшая, как это назвать, визаж проделан, искусство визажа совершено, одежда прекрасная, она готова. Эта девушка испугалась, потому что подумала, что бабушка перепутала день, потому что на органе она играет завтра, а сегодня она просто гуляет по городу, она в концертном платье и так далее. И она ей говорит: «Слушайте, вы помните, что играем мы завтра?» А она спросила: «А разве мы сейчас не идём в органный зал поздороваться с органом?» Говорит: «Ну идём». Она говорит: «Ну вот я собралась поздороваться». Она идёт как на свидание. И то, что для этой девушки дикость, для органистки нормально. Она же идёт здороваться с органом.

Поэтому она приготовилась. Вот Макиавелли готовится к встрече. Но тогда надо спросить: «С чем?». Ну, может, он относится к книге как к фетишу? Может, для него это просто очень редкая вещь, фолиант, он дорого купил, красиво нарисованный, поэтому он одевается в эту одежду. Но всё интересней, всё интересней. Почему мы, ещё раз, почему они одеваются, а мы раздеваемся перед чтением, придя с улицы, например, да? Ответ очень простой. Для нас чтение – это одинокое дело, одинокое, поэтому какая разница, как мы выглядим, для того, чтобы читать, нам нужно одно – чтобы нас никто не видел. Мы уединяемся для того, чтобы читать. А Макиавелли шёл навстречу, шёл навстречу, и поэтому одевался так, как готовился к встрече. Но куда он шёл? О какой встрече идёт речь?

Дальше цитата продолжается: «Так, должным образом приготовившись, я вступаю в старинный круг мужей древности и, дружелюбно ими встреченный, вкушаю ту пищу, для которой единственно я рождён». Всё в этой цитате прекрасно, все слова на своих местах. То есть он пришёл на встречу со старинным кругом мужей древности, и они его дружелюбно встречают, он уверен. Это тоже очень неочевидная вещь. Когда мы берём в руки книгу, например, Вергилия или того же Данте и читаем чуть-чуть, так открыли, там читаем и думаем: «Господи, как сложно написано, не буду читать». Это что значит в этот момент происходит? Это значит, что я думаю, что это не факт, что этот автор, человек, который это писал, так уж хочет, чтобы я его понял. Это разумно. Один филолог великий, Михаил Леонтьев, говорил, что мы часто берём древние тексты и читаем так, как будто автор обязан сделать всё, чтобы мы его поняли. А представьте себе, что он нам ничего не обязан. Если бы Вергилий увидел нас сегодня в этом зале, он бы был в шоке просто. Он бы убежал, плача. Он даже не мог бы себе представить, как деградировали люди. Вообще всё некультурно. Всё некультурно. Только появились странные вот эти приборы. И всё. И он бы просто не захотел бы, чтобы мы его поняли. Бывают такие ситуации, когда человек хочет, чтобы ты его понял, а ты не хочешь его понимать, потому что он нехорошо выглядит. Ты не хочешь входить в его положение.

Вот с чего мы взяли, что автор хочет, чтобы мы его поняли, говорит Гаспаров. Поэтому в большинстве случаев современный человек не ожидает, что моё взаимодействие с книжкой связано с тем, хочет автор или не хочет быть понятым. Что делает Макиавелли? Макиавелли абсолютно уверен, что все эти древние мужи очень хотят быть понятыми нами. Они потому и книги пишут. То есть классический автор — это такой автор, не тот, который хорошо пишет, а тот, который уверен, что он сейчас что-то дельное напишет, а другой человек через века, если захочет, его поймет. Это называется быть дружелюбным. То есть дружелюбие — это авторская позиция. И он знает, что если он берет в руки книгу классических авторов, то это такие люди, которые дружелюбно его принимают. То есть он вступает в этот круг.

И дальше, что он с ними делает? Ест. Это, конечно, метафора, но для современных людей, вполне материалистичных, она звучит как-то грубовато. Ем. Что значит ем? Я открываю духовные смыслы. Я возношусь в какие-то идеи, осваиваю знания. Это всё чепуха. Для Данте важно есть. И мы это увидим в Данте, что для него процесс воспитания – это воспитание. То есть лучшее, что с нами может произойти, это вкушение пищи. Но дальше очень интересно: единственная, для которой я рождён. То есть есть разная пища, но вот пища пищ, единственная, которой можно насытиться, оказывается, приходит с помощью чтения. И с вот такими странными установками он берётся читать. И последняя, третья фраза, продолжение. Что он делает? Здесь я без стеснения беседую с ними и расспрашиваю о причинах их поступков. Они же с присущим им человеколюбием отвечают. На четыре часа я забываю о скуке. Четыре часа — это многовато, да? Во время войны четыре часа каждый день. Ну, говорят: «Господи, ты так много читаешь», — говорят люди, которые приходят ко мне в комнату. А мне стыдно, потому что я вообще не читаю. Очень мало.

Ну вот, короче, на четыре часа я забываю о скуке, не думаю о своих горестях, меня не удручает бедность и не страшит смерть. Я целиком переношусь к ним. Ну вот ради чего он читает. Вот ради достижения этого. Но есть какие-то странные несовпадения с нами. То есть мы читаем, входя в одиночество. Данте так не читал. Он приглашал вступить в круг. Он предлагал дружбу. То есть есть такой способ чтения Данте, когда мы читаем “Божественную комедию” как письмо друга. Это правильно, это соответствует его методике, его пути чтения. И второе, самое главное, что когда я вошёл в этот круг, от меня только требуется, чтобы я без стеснения и искренне разговаривал. Без стеснения и искренне. Не спрашивал себя, что можно Данте спрашивать, что нельзя Данте спрашивать. Глупости нельзя спрашивать. Это всё ерунда, потому что есть второе условие. Кроме дружелюбия, есть второе – человеколюбие. Он говорит: «И они со свойственным им человеколюбием отвечают». Чем дружелюбие отличается от человеколюбия? Дружелюбие – это то, что они тебя готовы принимать, а человеколюбие – это то, что они готовы отвечать даже на дурацкие вопросы.

Вот что важно. Даже на дурацкие вопросы. Когда ты уже три раза переспросил: «Простите, можно я ещё уточню?» И опять какую-то чепуху спрашиваешь. Всякий нормальный человек это выдержать не может. Он говорит: «Пойди подумай, задай нормальный вопрос». А классики – это такие люди, которые только рады, если вы им задаёте дурацкие вопросы. И поэтому Данте, он, во-первых, сам такой, во-вторых, нас туда приглашает.

Вот эти два условия очень важны. То есть мы в его текст входим как друзья, потому что он нас принимает за друзей, не мы его, а он нас. И поэтому мы можем себе позволить эту позицию дружбы. Прям как друзья мы входим. А вторая вещь, такие друзья, которые заранее запоручились его человеколюбием. Это значит, что мы сейчас будем его такое спрашивать, что нормальный человек уже бы не стерпел. А этот будет отвечать.

Это очень интересно. Я в какой-то момент жизни заметил, я стал коллекционировать гениев клинических, ну как-то прям искренне их искать. И стал находить. И вот я в какой-то момент заметил, чем гении отличаются от чрезвычайно талантливых людей. Гении, они отвечают на дурацкие вопросы. Талантливые только на хорошие вопросы отвечают. Не очень талантливые люди говорят: «На такие вопросы я не отвечаю». Это значит… А гении, они на любой вопрос могут ответить, даже на очень тупой.

И вот я в Киеве был в реальном случае, это очень важно. Аверинцев выступал, там великий-великий человек, более великого счет пойди найди. И это была встреча в Киево-Печерской лавре, там была встреча о православном воспитании. И там было такое, очень много людей из православного джихада, Талибана, со всеми вторичными конфессиональными признаками, они как-то были такие собранные, неулыбчивые люди, которые были готовы спасать мир, несмотря на то, что он катится во тьму. Но их было ползала. Он прямо такой православный, Талибан. И когда ведущий сказал: «У кого есть вопросы?» Талибан сразу руки поднял. Я думаю: «Началось». И моя подруга, которая со мной была, сказала: «Давай уходим, иначе сейчас всё плохо кончится». А я почему-то остался и был счастлив. Почему? Потому что гении — это люди, которые умеют отвечать на суперплохие вопросы.

Вот суперплохие. И первая же женщина со всеми признаками и с тетрадкой, она спросила: «Сергей Сергеевич, вы много в жизни повидали. Что вы думаете о великом злом заговоре?» И было видно, что она держится. Она не говорит «жидомасоны», она не говорит там… Ну, то есть она просто не точно формулирует, но она надеется, что между нами мы все понимаем, о каком именно заговоре речь идёт. Она как бы видит своего человека. Она как бы… Вот она его спрашивает: «Что вы думаете о великом злом заговоре?» Она даже знает, что он думает, но она хочет, чтобы все узнали, все, кто собрались. И значит, вот что в такой ситуации делать? Талантливый человек уходит просто, говорит: «Всё, пока, лекция закончилась». Что делает гениальный Аверинцев? Он смотрит на неё и говорит, он в таких очках, он говорит: «Вы знаете, я в жизни видел очень много заговоров, но ни одного великого. Все были по мелочам: кого-то подсидеть, у кого-то зарплату взять, у кого-то премию получить, по мелочам.

Вот великого не видел. А с другой стороны, и он смотрит на эту женщину внимательно, внимательно и говорит: «А с другой стороны, вот если мы, добрые люди, вместе соберемся что-то делать, ведь у нас ничего не выходит. А что уж говорить о злых?» Поэтому я не верю в эффективность великих злых заговоров. Даже если кто-то начнет, то вряд ли получится. Вот, короче говоря, вот это называется, вот эта черта гениев называется «человеколюбие». И Данте ей владел. Поэтому, исходя из этих посылок, мы будем читать последнее перед кофе про Нимбринни. Надо Нимбринни с вами знакомить. Это великий-великий учитель, который учит весь мир читать Данте. Но очень интересно, как он сам научился.

Вот сейчас мы пойдём кофе пить, но с этим примером, пожалуйста, подумайте, когда с вами такое было. Он был самый младший ребёнок или предпоследний, ну, маленький-маленький-маленький, один из десяти детей двух крестьян, папы и мамы, в то время, когда мама уже родила Франко, это значит, что уже много детей она родила, а папа стал инвалидом. Папа инвалид, мама родила много детей, и всех детей отправляли на лето, на все каникулы к родственникам в соседние сёла, это всё в селе происходит в Италии, отправляли на заработки, ну, чтобы они хоть что-то заработали во время каникул, и все были рады им помочь.

И вот поскольку Франко был самый маленький, его отправили в самые комфортные условия, в соседнее село к родственникам, какому-то дяде, у которого был маленький магазин, ну, продукты, был маленький сельский магазин, продукты, и мальчик живёт дома, его кормят, поют, рады встречать. И он как бы учится взрослой жизни, он работает, помогает дяде. И всё, что он должен делать, он должен работать как взрослый с утра до вечера в продовольственном магазине, помогать дяде. И все взрослые думали, что это супер. Ну просто лучше не придумаешь, такая трудотерапия. А он с первого дня понял, что это ужасно вообще всё. У него была отдельная комната под чердаком, комната у ребёнка, где он сам жил и так далее. То есть взрослым казалось реально, что он должен быть счастлив. И вдруг у него начинаются ломки. Он с первого дня погрузился в пучину несчастья. И всё, что он хотел, он хотел написать маме письмо с единственной просьбой: «Мама, забери меня отсюда, что просто я не могу, я умираю». И он говорит: «Я каждый вечер после работы, прежде чем заснуть, брал тетрадку и начинал писать письмо маме: «Дорогая мама».

И вот я писал, вёл эти слова и понимал, что внутри горе, а когда словами пишешь, получается как дурак. И ты понимаешь, что когда мама это прочитает, вместо того, чтобы срочно всё бросить, поехать и тебя забрать, она улыбнётся и покажет всем, и все будут смеяться. И, короче, письмо не подействует. Итак, Франк обнаружил проблему в перформативных актах. Он понял, что надо как-то так маме написать, чтобы она вот это всё поделала, не просто что-то написать, а чтобы были конкретные действия. Он пробовал, сам читал и понимал, что фигня какая-то, мама не приедет. И он был в отчаянии.

И вот однажды был очень тяжёлый день. Он много работал, много тяжело и трудно работал. И он закончил, его дядя отпустил после ужина, отпустил себе в комнату. Он уже почти расположился. И вдруг дядя закричал: «Франко, Франко, беги скорей! Приехала машина, надо было газировку разгрузить. Для взрослых это плёвое дело, просто бросаешь эти бутылки и всё. А у него роль была такая, он был единственный маленький, нужно было в подвал спустить. И там была такая лестница, его задача была простая. Надо было вверху брать и внизу относить в подвал, спускать эти тюки с газировкой, вот какие-то блоки с газированной водой. И он брал, носил, брал, носил. Ему было особенно обидно, потому что, ну, уже же рабочий день закончился, и тяжёлая работа, и вообще какой-то мрак, вот это после ужина тебе говорят: «Франко, Франко, давай носи эту воду». Короче, он говорит: «Хуже не было ничего». Шёл и плакал прям. И вдруг, и вдруг у него в голове зазвучала терцина Данте. Откуда он её знал? Потому что в то время в школе заставляли детей учить наизусть стихи. Это великое дело. Сейчас мы не обсуждаем, почему великое, но, кажется, это самое худшее, что случилось в наших школах. Дети перестают учить наизусть. В европейских школах давно перестали учить наизусть, если не государственные школы. Но это прямо тяжелейшая потеря.

И вот была учительница, которая их заставила выучить наизусть. Они не понимали, зачем. И у него в голове начинаются три строчки Данте. И он сам себе говорит, стоя на лестнице: “Ты будешь знать, как горестен устам чужой ломоть, как трудно на чужбине сходить и восходить по ступеням”. А, нормально? И вдруг он понимает прямо на лестнице, что этот парень Данте про него всё знает.

Вот если он маме такое напишет и напишет там присказку, что “если что, мама, я пишу тебе эту турцину, потому что я на лестнице стоял, когда носил воду”, мама сразу приедет, понимаете? Почему? Потому что Данте нашёл слова. И он понял, что весь этот Данте, скорее всего, это про него. Он побежал в свою комнату, в каждой итальянской комнате есть Данте, как Библия. Он начал читать, он ничего не понимал, но он говорит: “У меня появилась точная убеждённость, что я просто маленький, не понимаю, но здесь зашифрован путь моего счастья.

Вот если я пойму, там всё про меня написано в этой книжке”. Он понял, так действительно случилось, он нашёл путь счастья, теперь всем рассказывает. с Foundation for Future, на котором вместе с прекрасными современными украинскими философами, а именно с Владимиром Африканычем Никитиным, Сергеем Датюком, с Юрием Чудновским и Тарасом Бебешко, мы с Андреем Мельником и Юлией Надич обсуждали тему, давайте так скажу, персоналитета малых групп и современного образования. И это все было продолжением разговора о таком слове “персоналитет”, где эти философы утверждают давно, многие годы, продумывают такую возможность современного образования, которое работает фактически как антишкола или анти все образовательные институции нам известны. Все образовательные институции устроены как социализация, как введение человека в какую-то форму. Образование - это всегда форматирование. Для современного человека это не подходящий путь, и поэтому следует продумать другую возможность, когда образование является сопровождением тебя в твоей персональной траектории, когда ты становишься на путь задавания вопросов, которые вызывают у тебя любопытство, развитие и так далее, твоих вопросов. И путь образования - это путь твоего развития, поэтому персоналитет, поэтому персональный университет.

Вот они многие годы продумывают эту возможность, как должно быть устроено образование, в центре которого такой путь человека, маршрутизация пути человека, который следит за внутренним развитием, что ли, раскрытием. И вот я это, с одной стороны, сегодня мы это обсуждали, я слушал, а с другой стороны, конечно, внутри был Данте все время, потому что где-то вот так он работает, предлагая определенную школу. И я сейчас должен за оставшиеся полчаса проделать один трюк, в котором я должен объяснить, почему я лично занимаюсь Данте, как это вышло, что я в эту историю ввязался. Но мне этот рассказ важен не для того, чтобы вы поняли, как это случилось, а для того, чтобы на моем примере поняли, как это случается с каждым из нас, потому что в этом заключена амбиция моего преподавания, моя преподавательская амбиция.

Очень важно понять, что я предлагаю и почему я предлагаю вам или людям, с которыми мы вместе читаем Данте. У меня встреча с Нимбринни произошла таким образом: в Италии существует вилла, на которой с 60-х, 70-х годов несколько совершенно великих людей взяли на себя потрясающую миссию. Когда Хрущев объявил, что он скоро по телевизору покажет последнего попа, потому что религия при коммунизме невозможна, появился молодой священник в Италии, который заявил, что его миссия, поскольку он знает, что церковь нельзя уничтожить, всему миру рассказывать о церкви, которая погружается во тьму и в подполье, о тех людях, которые продолжают быть христианами, несмотря на то, что уже последнего попа показали по телевизору. И он создал фонд, который называется до сих пор «Русия христианна» — «Христианская Россия».

И вот с 70-х годов он этим занимался и умер в 93 года. Я сейчас боюсь ошибиться, потому что таким великим старцем. И я стал бывать на этой вилле. И первый раз я там очутился в 2002 году, а потом стал туда приезжать на всякие конференции. И вот на одной конференции в 2004 году я был в качестве учёного. Ну, академическая конференция. Я приехал делать доклад. Меня встречали удивительные люди. Они просто учёные, вот такие чокнутые, как основатель. Основатель присутствовал. И там была какая-то рекордное количество людей, перед которыми я благоговел. Даже себе представить не мог, что мы вместе будем несколько дней проводить. А этот фонд, он знаменит тем, что он организовывает такие поездки для гостей. Гости все непростые. И он возит гостей в места, в которых они точно без них не побывали бы. Ну, не в Милан, там, Рим, а куда-то в какое-то маленькое-маленькое село, чтобы увидеть там нечто.

И вот на той конференции нас повезли в место, которое не просто маленькое, а супер-маленькое, потому что дождь лил. Бывают такие обстоятельства. Была ужасная погода, поэтому нам повезли показывать не великую красоту, а красоту. И извинились, сказали: “Здесь рядом, почти за углом, сейчас 20 минут на автобусе, и мы приехали”. Я сел в автобус, и оказалось, что со мной рядом сидит моя полубогиня, полубогиня Ольга Александровна Седокова, которую обязательно появится во всех занятиях Данте, потому что это поэт, философ, мыслитель, переводчик и человек, который выучил итальянский только для того, чтобы понимать Данте в 70-е годы в подполье, будучи уверенным, что она никуда из Советского Союза не выйдет.

Вот она выучила для того, чтобы понимать Данте. И вот мы едем рядом, и я понимаю, что это какой-то странный подарок судьбы. До этого мы пару раз встречались, отношения у нас очень простые. Я молчу, она иногда говорит, это каждый раз подарок. Каждый раз она говорила что-то чрезвычайно важное. И вот тогда мы едем, смотрим в окно, там идет дождь, нас куда-то везут, и она рассказывает историю очень быструю. Говорит: «Саша, представляете, выступала перед обществом любителей Данте, и оказалось, что это школьники. Школьники задавали такие потрясающие вопросы, которые взрослые ученые никогда не задают. Я совершенно потрясена этим событием. И знаете что? Они представляют собой общество «Cento Canti» — «Сто песен». «Сто песен» — это божественная комедия. Там 100 песен. 33, 33, 33 — «Ад, Чистилище, Рай» и одна первая песня «Ада, Введение». И она говорит: «Меня пригласили прокомментировать, поговорить о песне, а оказалось, что это все подростки, школьники, которых собрал один учитель. Его зовут Франко Нимбринни». Это совершенно поразительно. Я совершенно не могу себя прийти от этой истории. Она произнесла слово Франко Нимбринни, «Cento Canti» – движение школьников, которые читают в Италии Данте и приглашают со всего мира знатоков «Божественной комедии» поговорить с ними о трудных местах.

И вот Седокова была там. Она всё это рассказала, и автобус остановился, нам надо было выходить. Мы вышли и пошли на частную виллу, в которой расположена удивительная маленькая часовенка. Мы по билетикам каким-то нелепым прошли по узкой дороге в часовню. Я думал: «Господи, почему же так все плохо?» Оказывается, это проблема аристократов с их собственностью. Они часовню для туристов открыли по билетикам, чтобы хоть как-то обеспечить порядок в имении.

Вот мы заходим в маленькую-маленькую часовенку, в которой невероятной красоты величайшая фреска. Это была моя первая встреча с настоящим итальянским искусством. Это был Лоренцо Лотто. Фреска, которая называется «Христос-лоза». Я всё запомнил. Там стоял Христос как дерево. У него руки были превращены в ветви. Все пальцы были ветвями, на которых сидели как птицы святые люди. Была рассказана история церкви с точки зрения дерева Христа. И там была жизнь святой Варвары рассказана. Мы это посмотрели 15 минут, восхитились, изумились. Я хотел найти что-нибудь, календарик, открытку и так далее. У них ничего не было. Я думал, Господи, как я это расскажу? Я даже название деревни забыл, куда меня привезли, я ничего не помнил. Я помнил только, что я оказался в Седоково, и такой подарок: святая Варвара, Христос, лоза, тема деревьев. И мы уехали.

И потом я расспрашивал всех, кто такой этот Нембрини. Мне что-то рассказывали о нем, но никто не мог меня с ним познакомить. И вдруг однажды меня с ним познакомили. И в это время, если бы мне кто-то сказал, это было в 2005-2004 году, вот если бы мне тогда кто-то сказал, что я буду читать Данте с разными людьми, как ни попадя и с кем ни попадя, я бы очень смеялся, потому что в 2005 году я его не читал вообще. Я знал, что Данте какой-то существует, но где я, где Данте, в общем, что нас связывает? Вообще ничего. Я не знал. И вдруг через какое-то время я встречаю Нимбрини, который мне говорит, мы встретились совершенно по другой причине, я встретил его как великого педагога, побывал в его школе и так далее, и так далее. И он мне говорит: “Слушай, ну если ты хочешь Италию понять, а тебе надо Италию понять, лучший способ Данте вместе прочитать”. Я говорю: “Ну хорошо”. Потом через какое-то время он говорит: “Но лучше всего, если ты решишь читать Данте, надо у меня дома”. Я говорю: “Франко, спасибо за приглашение”. “Но если ты не хочешь ко мне домой ехать”, через какое-то время он говорит, “то можешь приехать к нам в школу и поработать”. Я говорю: “Да ладно, я уже понял, но если получится, приеду”. Но все это было совершенно фантастически.

Но самое удивительное, что в 2018 году гештальт был закрыт. То есть все это было. Я читал дома у Нимбрини Данте, прочитал. Все случилось так, как он сказал. То есть я был у него в школе, работал у него в школе, подружился с ним и так далее, и так далее. Читаю Данте. Но в одной из первых встреч, когда я был у него дома, и мы должны были ужинать или обедать, это не так важно, как ужин, но все равно очень важно в итальянском доме, он спросил у жены, когда ужин. Она сказала, что 30-40 минут, меньше часа. Он сказал: «Не будем терять время». Посадил меня в машину, и мы куда-то поехали. И за рулем он мне говорит: «Смотри, план такой. Италия — это такая страна, в которой в каждой маленькой деревушке есть хотя бы одна красота. Есть такие большие страны, я думаю, он смело догадывался об Украине, в которых много деревушек, в которых нет ни одной красоты. А Италия, там есть великие города: Венеция, Флоренция, там много красоты. Но, говорит, в Италии даже в маленьком селе одна, но есть настоящая красота. Это мое родное село. Он говорит, план такой: мы сейчас едем, смотрим красоту, которая меня сформировала, без которой мне невозможно. Это просто самая решающая встреча с красотой в моей жизни. Потом мы едем в дом, в котором я родился, детство провел. Мои родители бедные, 10 детей, мы жили в двух комнатах. Это значит, что никогда не было денег, и поэтому туда мы зайти не сможем. Но зато там есть пирожное, пастичерие, в которой делали самые лучшие пирожные региона Ломбардии. Из Милана люди приезжали за пирожными, до сих пор приезжают покупать. Он говорит: «У нас никогда не было денег купить пирожные, и поэтому мы хотели по очереди нюхать». Родители пускали детей понюхать пирожные с улицы, как там пахло. И он говорит: «Поэтому план такой: мы сейчас смотрим красоту, быстро едем в эту пастичерию, я покупаю тебе сет пирожных, маленькую коробочку и кофе. Я пью кофе, ты пьешь кофе с пирожными, ты съедаешь все пирожные, и мы приезжаем на обед. Ты можешь выдержать такой удар?» Я: «Конечно, это моя любимая форма подвига — съедать пирожные до обеда». И, значит, мы поехали. Заходим, заходим в эту красоту деревенскую. И что вы думаете? Это, этот Христос Лоза. Его не было в интернете. Я не помню, как называется деревня. И долгое время не помнил.

Я не мог ничего, ну, короче, я потерял этого Христа. И вдруг оказывается, что вот та встреча с Седоковой, тогда, когда она впервые произнесла слово Франко Нембринни, это место, которое сформировало Нембринни, потому что это его родное село, а Седокова не знала. Она просто в это время рассказывала историю. И тут мы перед этой фреской, сам Нембринни проводит мне экскурсию по этой фреске, 15 минут, мы едем быстро в пастичери, едим пирожные, и я ему в пироженой в его детстве рассказываю, говорю: «Франко, знаешь, как я о тебе узнал?» И рассказываю ему о Седоковой. Интересно, что я их познакомил потом через несколько лет, и получились новые переводы Данте в итоге. Но в то время это слишком фантастично было. Он говорит: «Да ты что, не может быть». И он говорит: «Ты знаешь, что для меня эта святая Варвара — это всё, типа». Я говорю: «Ты знаешь, где святая Варвара?» Он говорит: «Как где? В Риме?» Я говорю: «Нет, она в Киеве». Он говорит: «Да не гони. В каком Киеве?» Я говорю: «Точно, во Владимирском соборе лежит святая Варвара». Он говорит: «Не та». Я говорю: «Та точно, потому что та, по крайней мере, это та самая Варвара в Киеве, жизнь которой нарисована на фреске «Христос-Лоза». Он в шоке, мы приезжаем в Киев, идём смотреть Варвару. Через несколько лет, расстояние между историями – года. И так я постепенно… И мы приезжаем к нему домой, и он мне дарит прекрасный альбом, который я сегодня забыл, Лоренцо Лотто, посвящённый только этой фреске. Исследования, увеличенные персонажи. Я получаю в подарок дар нашей дружбы, эту книгу, и с тех пор начинается мой «Данте». Он начинается благодаря такой странной истории совпадений и так далее, и так далее, и так далее.

Зачем я рассказываю вот такие истории? Я понял, что, во-первых, всё, что я делаю в жизни, я долго пытался понять, что я делаю, я думал, что я преподаю философию и так далее. Оказывается, я занимаюсь школой подготовки к персоналитету. Вот мы сегодня обсуждали программу будущего украинского образования, как оно должно развиваться как персональный университет. Оказывается, людей надо готовить к персоналитету. После школы нужен какой-то переходник. Как выглядит моя подготовка? Моя школа представляет собой три класса. Класс первый, когда я рассказываю такие безумные истории, типа встречи Седоковой, Нембрине и мной. Мне такие вещи нельзя запланировать, они просто происходят. Когда я рассказываю такие истории, всегда человек слушает, слушает, слушает и через какое-то время говорит: «Господи, какие прекрасные истории. К сожалению, со мной никогда такие истории не происходят. У меня все по-другому».

Вот когда человек так вздыхает, это значит, что он первый класс закончил. Он переходит во второй класс. Я добавляю истории, но там есть определенные методы. Я добавляю, добавляю истории, что-то варю, варю, варю. В какой-то момент человек говорит: «Слушайте, вы правы. Со мной тоже такие истории бывают». Бывают, правда. Но, к сожалению, очень редко. Очень редко. Когда человек это говорит, значит, он закончил второй класс. Это экзамен он сдал.

Вот эти фразы и есть экзамен. А потом я еще наваливаю истории. Они все примерно такие же. Еще и еще больше историй. В какой-то момент человек признает, что из таких историй состоит каждый день. Каждый день жизни. Как только человек начинает видеть, что ткань, структура его собственной жизни каждый день ткется такими историями, не меньше и не хуже, а прямо такими же потрясающими, до дрожи потрясающими, мне уже больше с человеком делать нечего. Это значит, что он закончил три класса, и потом с ним начинается персонализация. Понятно? То есть моя задача изложить эти три класса, проделать с человеком, с разными людьми, более или менее одно и то же. И что вы думаете? Когда я стал изучать Данте, я понял, что Данте делает то же самое. То есть, ну не то же самое, он делает это гораздо лучше, с другой традицией. Я открыл это случайно для себя, но оказалось, что это путь, вообще говоря. То есть задача Данте сделать не просто рассказать вам супер историю любви Данте и Беатричи, а сделать так, что в какой-то момент вы поняли, что такого уровня великие истории происходят и с вами. Даша мне показала на часы, надо понять, сколько минут именно осталось. Пять минут. Точно? Всё. Это самая главная история, которая изложена в этой книжке «Vita Nova», «Новая жизнь». Данте родился в 1265 году, умер в 1321. Это значит, что в 1300 году ему было ровно 35. То есть земную жизнь отдал до половины, очутился в сумрачном лесу.

Это очень конкретное событие. Это не вообще он плохо спал, а это Пасха 1300 года, когда он сошёл в Ад, вышел в чистилище, полетал со своей девушкой. А девушка умерла за 10 лет до того. Значит, история встречи с девушкой и любви и смерти девушки изложена в книжке “Новая жизнь”, величайшей книжке Данте до “Божественной комедии”. И одна из самых прекрасных книг на земле. Что здесь описано? Описана история, когда Даша пять минут отмерила. Я так быстро ещё никогда не рассказывал историю любви Данте и Беатричи. Короче, в девять лет он её встретил в церкви, как обычно. Ему было девять лет, родители привели как Камилу. Привели, сказали: «Сиди, страдай». И она сидела и страдала. А Данте на неё смотрел. И бывает такой период, этап в девять лет, когда мы смотрим и говорим: «Моя девушка». У меня было три девушки в этом возрасте, но, короче, так, что ноль, это не бывает, я думаю. Короче, главное, что с Данте произошло то, что со всеми. Он влип. И он стал смотреть за этой девушкой. Они в одном городе живут. Она красавица, умница, молодец. Они растут. Он тоже не промах. Он учится, учится у лучших учителей. У него развивается трудная, но прекрасная жизнь. И вдруг, в 18 лет, еще 9 лет прошло, такими периодами он меряет, в 18 лет он идет по мосту в центре города Флоренции. Там прямо отмечено это место. Он идет, а навстречу его девушка. Он ее всегда видел, но она идет в окружении родственниц, чтобы ей еще замуж выходить. Ее берегли. Она была из прекрасной семьи и все такое.

И вот они идут. Данте почти рад этой встрече. Идет на нее, смотрит, а Беатриче навстречу идет. И в какой-то момент Беатриче на него смотрит чуть дольше, чем принято, и улыбается. Идет дальше. И вот этот взгляд на нее решил всю его жизнь. И дальше начинается великая история. С этого момента начинается новая жизнь. И потом Данте из этого взгляда выжал все, что только можно. И смотрите, сейчас очень важный момент. Он говорит, что спустилась благословенная, сама святая Беатриче на меня снизошла и так далее, и так далее, и так далее. Бог со мной заговорил, Бог со мной заговорил. Внимание, вопрос. Он это так описывает, как богоявление, и там дальше текст о Богоявлении. А с нами что происходит? Есть две версии новой жизни. Данте описывает редчайшее событие, которое только с ним гением случилось. Мне нравится другая интерпретация, что он описывает событие, которое случается с каждым из нас.

Вот с каждым из нас происходит такой обмен взглядами. Вопрос только в том, как далеко мы готовы идти за таким взглядом. Что значит идти за взглядом девушки, которая на тебя посмотрела, и какая глубина там скрывается. Данте, гений не тем, что он внимателен к редким событиям, а тем, что он умеет далеко идти за важными событиями. Он из этого взгляда Беатрича на него вытащил все, что возможно. И значимость этого события такова, что многие люди считают, что с этого момента вообще случился переворот в литературе, в культуре и так далее. А само событие с нами всеми бывает. То есть Данте - это школа извлечения уроков из вещей, которые с нами бывают. Встреча Данте и Беатричи с каждым бывает.

Вопрос только в том, как научиться идти на глубину такой встречи. Он до такой степени здорово пошёл, что развивается история любви, которая описана в “Новой жизни”, но там же описано, как она взяла и умерла. Вышла замуж, родила детей и умерла. И Данте не может понять, как это Бог, который дал ему Беатричи счастье, новую жизнь и так далее, он же у него забирает это счастье.

Значит, либо Бога нет и всё случайность, либо Бог ведёт себя бесчеловечно, даёт и отнимает. И то, и другое не соединяется с его предположениями о Боге. С одной стороны, он не может быть такой жестокий, а с другой стороны, не может быть, что его нет. Значит, он что-то не понимает в Боге. И он заканчивает эту новую жизнь потрясающим фрагментом и словами, что после того, что случилось, после этого сонета было мне дивное видение, в котором лицезрел я вещи, побудившие меня принять решение не говорить о благословенной до тех пор, пока я не смогу повествовать о ней более достойно. Он не знает, как теперь об этом говорить. Он принимает решение больше никаких стихов никогда не писать до тех пор, пока он что-то очень важное не поймет. И смотрите, что: “И чтобы достигнуть этого, я тружусь, сколько могу, как о том истинно знает она.

Так что, если угодно будет Тому, Кем жива вся тварь (то есть Богу), чтобы моя жизнь продлилась несколько лет, я надеюсь сказать о ней то, что никто никогда еще не говорил ни об одной женщине (там написано по-итальянски). То есть он берет и дает обещание, что вся тайна моей жизни - понять, кто такой Бог и что Он от меня хочет, если Он мне дал Беатриче, и Он же ее убил. Как с этим Богом строить жизнь? И что такое путь счастья, мой путь счастья, если в моей жизни существует смерть Беатриче? Это вопрос очень многих людей сейчас и всегда в истории человечества. Возможно ли счастье при такой постановке вопроса? То, что у Беатричи есть счастье, возможно. То, что она умирает, значит, что оно невозможно. Но как соединить? И он даёт обещание. Он говорит: “Я просто буду всё делать для того, чтобы найти такие слова, которые никогда никто ни об одной женщине в истории человечества не говорил”. Ну, разное мужчины обещают, разное и не такое. Но Данте гениален тем, что он выполнил обещание. Прошло 10 лет, больше 18 лет, и на свете появилась Божественная комедия. Не все думают, что Божественная комедия - ответ на обещание. Нимбрин не так думает. Он считает, что Божественная комедия - это всего-навсего выполненное обещание, данное Данте своей девушке. Он нашел слова, которые никто никогда ни об одной женщине не говорил в истории человечества. И Божественная комедия - это именно такие слова. Но теперь важно, какое это отношение к нам имеет. Он проделал огромный путь. Он показал, как от того, что на тебя смотрит некто, переворачивается вся твоя судьба. И нам Он говорит, что то же самое, если вы идёте за путём своего желания, нужно увидеть первую точку рождения желания. Первая точка рождения желания - это всегда красота, которая на тебя посмотрела. Никаким другим способом путь счастья не начинается. Хочешь найти свой путь счастья, найди красоту, во встрече с которой твоё желание пробуждается. Этого достаточно, чтобы проделать великий путь счастья.

Задача звучит очень амбициозно. И вот новая жизнь в этом смысле — это как постановка задачи. “Божественная комедия” — это ответ. Потом пройдёт больше десяти лет, и Данте придётся задачу ставить заново. В первой песне “Божественная комедия” он эту задачу переформулирует и даёт всей этой комедии ответ. Что нам надо сказать за последние 30 секунд? Что, во-первых, мне хотелось бы попробовать ответить на амбицию Данте, лучше понять, что он имеет в виду, что он собирается всякого человека протащить по этому пути счастья. Всё-таки представить эту маршрутизацию, надо каким-то образом представить. Во-вторых, я точно попал в эту историю, встретившись не с Данте, а с нимбриней, который встретился с Данте. И один великий педагог мне однажды сказал, что все неудачи в педагогике связаны с одной и той же ошибкой каждого из нас. Мы пытаемся другим людям, например, своим детям, передать что-то не тем способом, который получили сами. Никаких других ошибок педагогов нет. Всегда надо помнить, как ты сам это знание получил.

Вот таким образом и передавай. Мы пытаемся каким-то другим. Например, мы получили знание влюбившись, а пытаемся передать так, как будто прочитали книжку. Никому это не надо, надо рассказывать про свою любовь. Поэтому метод заключается в том, что я отдаю себе отчет, что я открыл Данте из точки Нимбрения, из точки встречи с Седоковой. То есть у меня есть какие-то учителя и проводники. Я за ними захожу, и это точно мой путь счастья, и я понимаю, что я просто с Данте разговариваю как с другом, и он действительно ведет себя человеколюбиво.

Но есть еще один тонкий момент с этой школой из трех классов. Это уже моя амбиция, потому что ваше дело, вы свободные люди, ваше дело принимать такую школу или не принимать. Но действительно, она построена только на одном, на рассказах, и Данте их рассказывает, на сугести этих рассказов. Он рассказывает рассказ, ты слушаешь и говоришь: “А что, это правда так бывает?” Ну да. И мы обмениваемся такими рассказами, которые хочется слушать и понимать. В какой-то момент нужно организовать этот момент узнавания того, что с тобой эти рассказы всё время происходят. То есть чтение Данте — это не чтение истории, которая случилась в XIV веке. Это история, которая с тобой каждый день происходит. И в какой-то момент ты понимаешь, что он собирается рассказать ровно приключения твоего сердца.

А потом оказывается, что он это так тонко калибрует, что ни один психотерапевт, теоретик управления, антрополог не делает в XX веке. Но я пока не встретил человека, который так точно описывает эти шаги, и поэтому за ним интересно идти, потому что он не про своё путешествие, приключения, желания, а про твоё. Про то, как это возможно, что я прохожу путь счастья, читая человека XIV века, надо поговорить отдельно, но вначале нужно поставить эксперимент.

Поэтому я считаю, что мы всё, что нужно было сказать во вступлении, сказали. Осталось только взять и прочитать, прожить. Этим займёмся чуть позже.