Три лекції в Полтавському шаховому центрі:

Фух, очень трудно начинать. Я очень ждал эту встречу. Добрый вечер. И по нескольким причинам трудно. Сегодня разговор о дружбе среди друзей. Мы тут разными способами объединены. Я счастлив, что пришли все люди, с кем мы читали вместе Данте. Потом есть очень много общих историй, и поэтому разговор об игре и дружбе – это сегодня ещё и практика определённая. Если вам покажется, что игры мало, или рассуждений об игре, но будем много играть. И я надеюсь, что связь игры и дружбы проступит.

И я хотел начать с такой цитаты из Аристотеля, так, чтобы сразу было понятно, что у нас серьёзная игра. Есть, наверное, самый знаменитый в истории человечества трактат о дружбе. Это восьмая, девятая главы Никомаховой этики Аристотеля. И мне недавно сказали друзья, что в Полтаве скоро будут читать. Это самый развитый трактат о дружбе. И там есть среди всяких сокровищ такая одна неплохая цитата. Я хотел с нее начать.

«Многие дружбы расторгла нехватка беседы». Некоторые считают, что если ты дружишь, то можно уже и не говорить. Но обычно это плохо заканчивается. Дружбы расторгаются часто из-за нехватки беседы.

Поэтому мы попробуем, пребывая в круге друзей, говорить о дружбе, каким-то образом компенсировать нехватку беседы. И, может быть, это немного поспособствует тому, чтобы дружба себя проявила.

И темы, которые я хотел бы затронуть, они для меня чрезвычайно обширные. Может быть, я ни о чем так много не думал, как о дружбе. И охватить это совершенно невозможно. Поэтому, когда начинаешь из этой темы вырывать какие-то сокровища или какие-то ключевые моменты, истины, сразу начинаешь задыхаться от того, что как-то не хватает времени, пространства, глубины, еще чего-нибудь. Поэтому сегодня мы попробуем собрать какую-то коллекцию тезисов, связанных между собой. И начать надо, конечно, с чего-то такого крайне необязательного или, наоборот, самого важного. Нужно попробовать присмотреться к тому, как мы понимаем дружбу.

Нет, все-таки надо с шахмат начать, все-таки с шахмат, с игры, с игры. Если вы посмотрите на шахматистов, как проходят турниры, то там почти ничего не происходит. Это два молчаливых человека смотрят на доску, что-то там, какая-то разворачивается драма, а по ним почти ничего не видно. Это, наверное, самый неспортивный, вернее, как это правильно сказать, самый нетелесный вид спорта. Наверное, чемпион по нетелесности после шахмат - это кёрлинг, я не знаю. Но когда можно совсем телом ничего не делать, и всегда это загадочно, почему все-таки шахматы - олимпийский вид спорта, потому что ничего не движется. И в этом смысле очень привлекательно, с одной стороны. С другой стороны, происходит эта встреча двух, что-то рождается. И вот, конечно, можно много слов найти, что в этот момент люди творят, люди открывают что-то, исследуют, воспитываются и так далее. Но ничто так не приближает нас к пониманию того, что происходит между людьми, как опыт дружбы. Хотя сама дружба тоже вполне неуловимая вещь.

Мы будем говорить о дружбе, но иметь в виду то, что сбивается в игре и крайне необходимо нам для жизни.

Первые три определения дружбы. Это не определения, простите, я называю модели, но только для пущей строгости. Если мы начинаем разбираться, кто наши друзья, ну просто перечислять, вспоминать, каким-то образом понять, что мы этим словом называем, то почти сразу появляются три разных определения дружбы. Опять, это не определения, это типы друзей.

Первый тип дружбы - это когда люди удивляются тому, как они друг на друга похожи. И ты думаешь: “Ну надо же, есть человек, который чувствует, как я, у которого вкус такой, фильмы мы смотрим одни и те же, а с музыкой как у нас здорово всё совпадает, как же много у нас общего”. И мы начинаем праздновать сходство. Самый простой тип дружбы.

Есть такие друзья, у которых всё наоборот. Ты вспоминаешь, кто твой друг, и думаешь: “Ну надо же, насколько этот человек вообще на тебя не похож”. И ты начинаешь пытаться понять, что же между вами общего. Ничего. И мы начинаем праздновать различия. Обычно, когда мы встречаем человека, который на нас сильно не похож, мы боимся. А дружба - это такое отношение, когда человек совсем на тебя не похож, но ты празднуешь, вместо того, чтобы бояться.

И вот два таких типа друзей у каждого из нас есть. У каждого из нас есть. Можно вспомнить людей, которых мы ценим за то, что они нам очень близки, потому что похожи, как камертон прямо. Мы можем определить какие-то вкусовые вещи, знания, всё что угодно, опыт нам близок. И наоборот, есть друзья, которые просто шокирующим образом не похожи, и вас спрашивают: «А что вы делаете вместе?» И ответ очень простой: «Ну, мы же друзья. Ну, мы же друзья». И вот это настолько большие группы, два таких больших кольца дружбы, что как будто бы они собой всё и покрывают. Некоторые дружат ради сходства, некоторые дружат ради празднования различия. Слово «друг» всё-таки от слова «другой». И вот эту «другость» мы очень по-разному переживаем.

Но меня интересует третий подход. Чтобы третий оттенить, надо к этим двум всё-таки как-то приобщиться. Взять, вспомнить своих друзей и попробовать их по этому критерию каким-то образом развести в разные углы. Оказывается, что у нас есть и первое, и второе. Одни люди нам полезны, вторые люди разделяют с нами приключения. Одни для наслаждения, вторые для пользы. Это две группы, которые Аристотель выделял. Но есть третьи, самые интересные, которые, собственно, друзья, настоящие глубокие друзья. И надо понять, кто эти люди.

Вот третья группа – это такие друзья, про которых мы немного знаем, немного знаем и встречаемся нечасто, но твердо можем назвать друзьями, потому что мы с ними сумели каким-то образом разделить восхищение, потрясение перед чем-то третьим, великим или чем-то крайне редким, или великим, или просто потрясающим, или красивым.

Когда люди встречаются, они стараются друг о друге что-то узнать. Самый распространенный способ узнавания – это взять и спросить. Мне написали, чтобы я сел. Там написано: «Успокойся, сядь уже». Так, да? У нас настоящее кино. Заходите. Надо прямо в кино зайти. Такая была хорошая мысль только что. Как мы в неё попали?

Есть два способа узнать друг о друге. Первый способ – взять и спросить. И человек обычно что-то рассказывает. Это очень содержательно бывает, более-менее содержательно. Но никогда-никогда таким образом мы не узнаём то, ради чего стоит дружить. Настоящее знание приходит только одним способом: когда я вдруг каким-то чудом застигаю человека в момент, когда он чем-то потрясён или лишён дара речи, или перед чем-то благоговейно замолкает.

Разные люди благоговеют перед разными вещами: кто-то перед конфетами, кто-то перед какими-то книгами, кто-то перед духовными вещами. Я однажды неосторожно в Одессе сказал, что мне нравятся люди, которые благоговеют перед конфетами Шалена Бджилка. И на всех моих лекциях стала появляться вазочка, в которой было где-то полкило Шалены Бджилки. Мы её не могли съесть всем залом. И как бы вот главный момент, когда ты вдруг… Кто вам скажет, что он благоговеет перед Шаленной Бджилкой? Это же невозможно установить. Это можно только случайно подглядеть.

И вот это очень простая история, когда ты узнаёшь о человеке не потому, что он говорит, а потому, что он замолкает и молчит. И молчит не потому, что скрывает, а потому, что теряет дар речи перед этим. Если я знаю, чего человек теряет дар речи, можно жениться или, как минимум, дружить. Как минимум, дружить по поводу этого третьего.

Вот этот феномен возникновения дружбы не из интереса друг к другу, а из интереса к чему-то третьему, что нас объединило, уже ближе к тому, что Аристотель считал самым глубоким феноменом дружбы. Аристотеля я сейчас сразу так ввёл просто потому, что я волнуюсь. Но важно понять, что дело не в Аристотеле, а дело в фундаментальности этой третьей истории.

Если присмотреться к настоящим друзьям, это бывают люди, которых мы видели не так часто. Это бывают люди, о которых мы почти ничего не знаем, но наши отношения так глубоки, что мы их ни на что не променяем. Что с нами случилось? Нам удалось разделить что-то великое и потрясающее вместе.

Интересно, что сейчас очень много говорят про суспильство, команды, компании, экосистемы и так далее. Их всех объединяют ценности. Люди, собранные в эти сообщества, объединены ценностями. Дружеские компании очень часто ценностями не объединены. Это люди, которые сами не могут поверить тому, насколько они разные. Их собралось что-то третье, что-то труднопроизносимое, именно потому что это то, что вызвало в них потерю дара речи. И к этой третьей дружбе нам надо присмотреться.

В прошлый раз мы говорили об игре как энергии, которая рождает творчество, преобразует человека, рождает нового человека. Но это одно из проявлений игры. В игре всегда есть этот момент опрокидывания, замолкания, внимания к тому, что происходит. В этот момент я сам себе не интересен, и другой человек мне тоже не очень интересен. Нам интересно что-то третье, и, о чудо, мы это способны разделить.

Когда-то я принимал участие в создании огромных выставок, когда, скажем, мои друзья рассказывали итальянцам о том, что произошло в истории XX века с нами. Это были молодые ребята, рассказывали о событиях XX века, войны, каких-то трагедиях. И происходил удивительный эффект. Эти ребята ничего не рассказывали себе. Они рассказывали только о вещах, которые их лично потрясают. И ты целый час, будучи итальянцем, смотришь на молодого человека, который рассказывает потрясающие истории не про себя, видишь, что он волнуется, ценит эти истории, каким-то образом выделяет. И в конце всего этого путешествия, когда задавался вопрос о том, появились ли дополнительные вопросы, чаще всего спрашивали очень простой вопрос: «Откуда вы? Как вас зовут? Расскажите о себе». Потому что самое поразительное на этих выставках были люди, которые рассказывали.

И у меня была знакомая Маша, которая сказала: «Знаете, это самое поразительное приключение в моей жизни. Я за неделю никому о себе ничего не рассказала, зато у меня появился целый блокнот итальянских адресов людей, которые пригласили меня к ним пожить в гости. Что это такое? Что это за книжка такая?»

Это способ возникновения дружбы, когда ты не знаешь о другом человеке, но хорошо знаешь о том, что его потрясает, и сам это разделяешь. Это и есть третья модель.

Можно было бы решить, что вот эти три истории — это истории про психологию. Но на самом деле они весьма точно описывают духовную историю XX века. Сейчас попробую сделать незаконное обобщение.

XX век начинался не сладко. Он начинался с недоумения Европы по поводу того, что цивилизация, рождённая на пике прогресса, которая вооружила себя невероятными технологиями, самыми прогрессивными формами социальной жизни, вдруг в 1914 году переживает катастрофу Первой мировой войны, всё рушится, всё начинает рассыпаться по фрагментам, растягиваться на ниточки, и недоумение по поводу того, что случилось, преследует европейцев до сих пор. Хороших объяснений того, почему случилась Первая мировая война, не существует. Существуют разные версии, но недоумение осталось. Как это возможно, что в самой прогрессивной части человечества, которая описывала себя и понимала себя как прогрессивную, вдруг случается самая жестокая война, которую можно было себе только представить?

Я думаю, что недоумение это сейчас нам всем понятно, потому что когда случился 2014 год, то есть ровно через 100 лет после начала Первой мировой войны, мы с друзьями решили провести конференцию по поводу памяти о Первой мировой войне. Ну, решили, конечно, в 2013 году. Значит, чем связан был запрос? Если вы путешествуете по Европе, вы можете легко увидеть, что в каждом населенном пункте до сих пор есть мемориалы, посвященные жертвам Первой мировой войны, героям и жертвам Первой мировой. Мы родились и воспитаны в культуре, в которой память о Первой мировой войны зачищена. У нас кругом памятники Второй мировой, но Первой мировой следы нет. Это интересное отличие Европы от нас. Если уже следует называть какие-то отличия, например, практик памяти, то это одно из них.

И мы, зная, что для украинцев это будет не просто вспомнить Первую мировую, решили сделать конференцию, посвященную пониманию того, что означает наша память о Первой мировой, зачищенная, полустёртая. И вдруг случилась война. Случился 1914 год. И столетие для нас оказалось точным столетием. Ровно через 100 лет мы получили войну, между которыми, между этими войнами мало сходства. Но есть одно сходство: недоумение. Как это стало возможным? Как будто бы ничего не предвещало. И вот это недоумение людей 1914 года в Европе, которые входят, вступают в войну долгую, как оказалось, думали, что быстро, оказалось, что долго. И война, которая привела к гибели трёх империй и запустила процессы разрушения больших порядков, конечно, вызывала вопрос: ради чего, стоило ли, как это вообще получилось? Неужели это цена убитого кронпринца Фердинанда? Что это значит?

И ответом была очень простая реакция: если мир расползается на фрагменты по швам, то должны найтись люди, которые это всё собирают, удерживают в связной единой картине. Этой картине, конечно, нигде не существует, кроме головы тех, кто её связывает. Это то, что способен делать, продумать современный человек. И это стали называть утопией. Утопией. До 20 века под утопией имели в виду какие-то фантазии странных людей, которым делать нечего. Ну, о будущем, они представляли себе какое-то будущее. В 20 веке история развернулась в другую сторону. Люди очень яростно стали представлять себе модели собирания расползающихся миров через унификацию, через сведение этого к одному, к какой-то картине мира, идеологической программе, коммунизму, социализму, национал-социализму, чему угодно. И появились измы. Измы плодились на глазах. И до сих пор, если вы заглянете в любой словарь и посчитаете измы, слова, которые так заканчиваются, то это, как правило, первая половина XX века. То есть люди, как сумасшедшие, стали искать панацею, которая означала простую вещь: собери мир и воспользуйся властью, чтобы вместе с властью осуществить этот порядок.

Николай Бердяев тогда с большой горечью заметил, сказал, что человечество долгое время считало, что утопии неосуществимы. Увы, в XX веке мы установили, что, к сожалению, утопии имеют свойство осуществляться. И как только люди начали осуществлять утопии, они получили все кошмары, которые только можно себе представить: концлагеря, Освенцим, ГУЛАГ, голодомор, все ужасы, из которых мы вышли. И вот этот способ людей пытаться решить проблемы расползающейся культуры через наведение порядка, некоего одного для всех установления норм, правил и так далее, можно назвать модернистская культура или культура модерна. В этой культуре люди любят праздновать сходство. Мы люди одного подхода, одних взглядов, мы коммунисты, националисты, социалисты, конструктивисты, кто угодно. Главное, чтобы мы совпали и праздновали это как единство. Наше единство должно быть твердым, мы должны быть солидарны. В слове солидарность, я надеюсь, вы слышите солид. То есть мы должны быть тверды в своем единстве.

И поэтому вот эта надежда на стальных людей, твердых, убежденных, крепких, которые не меняют свои взгляды никогда, даже под страхом смерти, становится идеалом эпохи. Утопическое сознание рождает человека, который празднует сходство. И поэтому дружба начала XX века – это дружба стальных людей по поводу того, что они так замечательно похожи. У них общие убеждения, у них сходство во всем, и поэтому они дружат.

Когда война Вторая мировая уже закончилась, в среде французских интеллектуалов появилось такое вполне законное подозрение, что, конечно, когда мир расползается на фрагменты, это нехорошо. Но когда люди берутся наводить порядок в этом мире, получается еще хуже. Получаются такие кошмары, которые вынести невозможно. Поэтому появились философы, которые стали себя называть постмодернисты. И постмодернисты стали исходить из другой позиции. Они стали говорить: “А может, и не надо наводить порядок? Может, многообразие мира - это его ценность? Может быть, наоборот, надо служить увеличению многообразия?” Слово “хаос” они назвали многообразием и стали его умножать. Более того, если раньше эффект жизни, как сказать, итог жизни человека заключался в том, что он навёл порядок, то теперь стало казаться, что все эти порядки безжизненны. Мы должны служить разнообразию. И, например, идеальным разнообразием является лес. В конце концов, все природные системы эволюционируют либо к лесу, либо к пустыне. И пустыня нас никого не устраивает, поэтому лес – это вполне нормальная экосистема. И, например, если в ней нет хищников, то надо создать хищников. Если не хватает мхов и грибов, ну что делать? Будем культивировать мхи и грибы. И поэтому возникла метафора того, что культура – это когда, как в лесу, есть всё: паразиты, простые, сложные, деревья, животные, флора и фауна – всё есть, грибы, всё вместе. Конечно, вирусы и бактерии обязательно. В присутствии Анатолия я теперь сразу вспоминаю о бактериях и вирусах. И всё это есть, и поэтому давайте на культуру посмотрим иначе. Давайте ценить многообразие и праздновать многообразие. И дружба выходит в этом втором качестве. Дружба как праздник многообразия. Чем мы дальше друг от друга, тем лучше, потому что в обычной истории люди, которые далеки друг с другом, воюют, конфликтуют, выясняют отношения. Это плохо. А нам надо научиться этого избегать. Нам надо научиться жить так, чтобы мы, оставаясь очень разными, все-таки умели праздновать это различие.

И эта способность стала называться французским словом, вначале во Франции, потом это распространилось везде, стала называться толерантность. Толерантность - это и есть способность человека жить в разнообразной среде. В нашу культуру это слово зашло очень неприятной стороной. Нам стало казаться, что быть толерантным - это значит быть индифферентным, быть равнодушным к тому, что тебя раздражает, но ты терпишь. И ты как будто бы должен полюбить то, что тебе не нравится. Призыв к толерантности - это призыв к тому, чтобы человек сделал над собой усилие и наконец полюбил что-то отвратительное. Потому что оно тоже неплохо. Тоже неплохо. Навоз - это очень полезная вещь. Главное, чтобы лежало на месте. Там, где оно приносит что-то хорошее. И поэтому вот эта экологика, она привела к вполне разумному заключению. Но оказалось, что когда французы это продумывали, когда я говорю французы, давайте какое-нибудь имя назову, например, Леотар, Жан-Франсуа Леотар, автор книг «Постмодернизм для детей» или «Ситуация постмодерна» или «Состояние постмодерна». Они стали размышлять таким образом, что толерантность — это не когда ты учишь себя любить нелюбимое, а наоборот, когда ты знаешь, что это нелюбимое, ты чувствуешь, что это тебе не близко, но ты точно знаешь, что если ты будешь с этим воевать, то будет еще хуже. И возникла культура толерантности. Некоторые говорят: «Господи, абстрактные понятия, о чем это? Вообще ни о чем». Оказывается, есть такие вещи, которые можно прямо измерять. Толерантность измерять очень легко и даже иногда приятно, и даже психотерапевтично. Это когда вы стоите на светофоре, и желательно в час пик, когда поток машин большой, и там зажигается красный, желтый, зеленый, красный, желтый, зеленый. И вот надо считать количество людей, которые газуют на желтый, в отношении к людям, которые притормаживают, видя желтый. Этот коэффициент называется толерантность. В разных обществах он разный. И, короче говоря, можно измерять.

И получается так, что когда мы говорим о дружбе, то дружба становится таким одним из невидимых маркеров целых культурных состояний. Если мы модернисты, мы любим сходство, мы любим общие проекты, программы, планы, пятилетние планы, далеко идущие планы, потому что мы договорились, сплотились, что-то поняли и движемся вместе. Постмодернисты нас достаточно долго приучали ценить многообразие, и поэтому герои постмодернистской культуры – это люди разные, но друзья. Я не знаю, давайте какой-нибудь образ подберем так навскидку. Давайте вспомним фильм, например, «Леон», где дружба киллера и девочки – нормальная такая постмодернистская дружба. И песня очень красивая. Дружба – это всегда что-то очень красивое.

И вот есть второй тип дружбы. Я утверждаю, что мы достаточно давно, но лет 30 назад, стали приходить в другую культуру, в другое состояние. Это состояние культуры, когда мы не смотрим друг на друга, чтобы понять, похожи мы или не похожи. Мы не празднуем ни единого, ни многообразия. Мы оказались в другой точке, когда нас сближает не что-то общее, а что-то, что нас потрясает. Если что-то вторгается и потрясает, мы собираемся. И тогда становится понятно, кто друг, кто враг, кто близкий, кто не очень. Плохо, когда нас собирают только катастрофы. И хотелось бы увидеть какую-то обратную ситуацию, когда нас собирают вещи трогательные, потрясающие не в смысле катастрофы, а, например, потрясающие, как красота. И, конечно, в этом смысле этим словом становится игра. Надо представить себе, вообразить дружбу, которая рождается не потому, что мы близки, не потому, что ценности общие, а потому, что с нами стряслось это, что-то третье. И из вот этой игры, например, рождается дружба, дружба третьего типа. То есть, я утверждаю, что мы с вами люди, которые совершают приключения жизни в поисках каких-то моделей жизни, поведения третьего типа, когда ничто нас так не объединяет, как общие потрясения. И с этим тезисом попробуем разобраться.

Есть один чрезвычайно волнительный сюжет из греческой мифологии. Произошло, начало происходить предсказуемое. Стул ломается. Ну, это красиво, если я упаду, то нормально. Не, не, всё нормально, он металлический. Если он сломается, то, значит, удалось сварку сломать. А, смотрите, миф страшно волнительный. Здесь детей нету, да, маленьких нет. А когда мы в школе учим греческую мифологию, нам кажется, что это специально для детей написано. В пятом классе мы все любим книжку там про легенды и мифы Древней Греции и более-менее шарим в богах. Мы в них не ошибаемся. Но есть такие сюжеты, которые детям лучше не рассказывать.

Мы все знаем, что ничто так не собирает людей вместе, как Афродита. Красота. Красота.

Но Афродита, богиня красоты, так называется, потому что она однажды вышла на свет из пены. И это знают все, что Афродита вышла из пены морской. И само слово “Афродита” означает “пенорождённая” в переводе с греческого языка. И как будто бы всё ясно. Но стоит ненадолго вспомнить, откуда взялась пена. Пена появилась так, что в трёх поколениях греческих богов, титанов и богов, то есть Уран, Уранос, Кронос и Зевс, три, помните этих персонажей, случилось непоправимое. Кронос решил совершить отцеубийство. Зевс потом сделал то же самое с Кроносом. Вообще странно убить бессмертного. Убить его невозможно, можно только как-то повредить. Повреждение – это всегда очень условная вещь, но есть такое повреждение, после которого уже как бы всё ясно, кто победил. Поэтому Кронос использовал весьма неэлегантный способ победить своего папу Уранаса. Надо помнить, что Кронос – это бог времени. Это кровожадный бог, который делает такую хирургическую операцию: с помощью серпа он отрезает Ураносу детородные органы. Всё детородное отрезает, берёт их, подбирает отрезанные и бросает со всей своей божественной мощью далеко в море. Это всё летит, разбрызгивает вокруг себя живительную силу. Живительная сила при соприкосновении с водой даёт прекрасные греческие острова. И поэтому мне всегда очень волнительно думать, как грекам рассказывают, откуда взялся их чудесный остров. Быть греком — это значит точно знать, откуда твой родной край. Родной край берётся так: отправляется в полёт орган папы, летит, всё обливает вокруг, рождаются острова. Но мало того, когда ударился уже, вот эти все жидкости смешались с морем, начали сбивать пену. И вот из этой пены однажды, о чудо, где-то в окрестностях Кипра появилась из пены красота.

Это такое очень своеобразное представление о рождении красоты. На первый взгляд кажется, что это просто такое хорошо описанное преступление, провокация. Непонятно, почему это лежит в основе огромной культуры. То есть из какой-то страшной формы божественного насилия рождается красота. Из какой-то войны, неразрешимого конфликта двух поколений рождаются вдруг самые потрясающие вещи. А из них дружба. Из любования Афродитой. Из любования Афродитой появляется дружба. То есть в каком-то смысле есть связь между этой войной, конфликтом и тем, что происходит.

Где тут в этой истории дружба? Она в пении. Она в пении. Есть замечательный современный немецкий философ Петер Слаттердайк, который в исследовании под названием «Пена» показывает такую симпатичную вещь, что если нас спросить с вами, почему люди живут вместе, почему они образуют города, такой простой вопрос, тоже я счастлив от того, что в Полтаве появилась группа, которые читают и прочитали диалог Платона «Государство». Уже прочитан, представляете? Там обсуждается этот вопрос: «А почему люди вместе живут вообще-то?» Они вообще друг другу часто бывают малоприятны. От скучного проживания возникают эпидемии, плохое питание, масса неудобств. Как показывают исследования культур охотников и собирателей, то там многих проблем не было. Рацион охотника в 10 раз, если не менее 10 раз превышает рацион современного человека, который каждый день меняет рестораны. Мы никогда не дотянем до многообразия питания охотника. И при этом люди живут в городах. Что-то же их объединяет? Это старый добрый вопрос о вот этой социальности, что заставляет людей жить вместе.

И Слаттердайк утверждает, что при каком-то видимом разнообразии теорий, на самом деле все сводится к двум версиям, к двум метафорам. Одна метафора, что люди живут, следуя договору. Есть такая тема естественного договора, что люди когда-то в древности собрались, договорились о правилах, создали правила и по этим правилам живут. Поэтому, если мы хотим понять государство, например, надо изучить правила, по которым люди живут, ну и практиковать эти правила.

Проблема в том, что, конечно, никакого такого события в прошлом, когда люди собрались и договорились, не было. Это утопия. Мы часто живём в мире, в котором нам кажется, что люди, прежде чем жить вместе, о чём-то договорились. Но так не может быть. Ни мы не помним, ни наши родители, ни наши дедушки и бабушки не помнят, чтобы люди договаривались о правилах. Вернее, они всё время договариваются, но получается не очень. Поэтому есть идея некоего супердоговора, который мы не можем постичь, но он существует, он правит людьми, когда они живут вместе. И непонятно, где этот закон существует: то ли в человеческих сердцах, то ли в Конституции. И по этому поводу ведутся огромные дебаты. Как понять, что такое естественный договор? Но сама идея, что люди живут вместе, потому что договорились о правилах, это старая идея. Примерно эту идею развивал Гоббс, философ Гоббс, который написал “Левиафан”. Оттуда мы получили тезис, что люди живут в неком естественном состоянии недолго. Тезис звучит так: человек человеку волк. То есть, если группу людей оставить вместе, они друг с другом начнут вздорить и убивать, например, друг друга. И поэтому умные люди, у которых ещё и разум есть, а не только способность конфликтовать, они договариваются между собой, что они не будут друг друга убивать, примут некие правила и будут жить вместе. Создадут полицию, которая будет следить за теми, кто переобулся по пути и передумал соблюдать договор, и армию для того, чтобы защищать договорившихся от недоговорившихся. Так появляется первая модель государства, что государство — это две функции: полиция и армия, которые позволяют людям жить друг с другом сносно. Ну, как будто бы всё очень правдоподобно. Было некое естественное состояние, потом договор и потом мы как-то живем, усовершенствуя этот договор. Проблема в том, что никто никогда даже не намекал на то, что это событие учредительное, когда люди реально в истории собрались и договорились. Таких намеков даже нет, не было этого события, говорит Слаттердайк. Но мы очень часто обсуждаем проблемы в коллективе с того, что давайте договоримся, давайте введем правила. То есть эта идея над нами давлеет, что если люди живут вместе, надо придумать правила.

Один эффект, правда, настораживает. Я не знаю, как он вас часто настораживает, но меня часто. Когда два человека начинают обсуждать, такой рациональный, взрослые люди начинают обсуждать вопрос, кто будет мыть посуду и в какой последовательности, то значит уже дело не в посуде. Скорее всего, уже все плохо. Договором не спасешь. Договор - это что-то существенно такое, что мы уже опоздали, уже раньше надо было начинать. Договор появляется всегда слишком поздно.

И вторая модель: метафора договора, конвенции и метафора, как он говорит, вегетации или метафора организма. Что мы живем вместе, потому что мы единый организм. У нас есть органы, есть государство, в нем есть органы, есть голова, есть руки, есть сердце, ноги, руки, все есть, кожа. Эта метафора очень древняя. Сообщество людей как единого организма. Мы клетки, которые решают разные задачи. Всегда, конечно, неудобно думать про некоторые органы. И вряд ли найдется человек, которому страшно нравится быть аппендицитом, например, в этой системе. Ну, мало ли, есть такие люди. Один французский поэт заявил, что разные люди – это слова, которые использует Бог, чтобы сказать что-то о ченнел-организме. Представьте, человек – слово, каждый – слово, и каждый что-то говорит. И получается предложение из людей, как из слов. И вот в этой грамматике есть знаки препинания. Вот есть люди, которые не слова, а знаки препинания. Меня всегда интересовали люди, которые… Ну вот есть люди – знак вопроса, знаете. Они появляются в компании и говорят: «И что?» И они больше ничего не говорят, но они всегда очень нужны, потому что они как-то не дают покоя. Они появляются и задают свой вопрос. Представьте себе человека – точку с запятой. Он живёт всю жизнь и во всех коллективах, отношениях, общностях он просто точка с запятой. Точка с запятой – это очень странный знак на письме, им почти не пользуются. Это только очень особенно, как сказать, хорошо образованные люди пользуются точкой с запятой. Это когда ты всё сказал, потом так задумался, ну, рановато точку ставить, рановато. И как бы вздохнул и ещё разок, и продолжил как бы. Это люди, которые не спешат с точкой. И вот представьте, что вы такой знак. Или вот есть люди такие знаки. Вот такая мысль не очень приятная. И вот с органами то же самое.

Аргумент про органы, то, что мы единое тело, в котором мы выполняем роль каких-то тканей, органов, она очень важная, несмотря на то, что для многих людей неприятная. Потому что они всё время пытаются сказать, где они находятся, в каком органе, какой орган они представляют. В общем, трудная метафора. Почему она полезная? Саттернайк приводит замечательные примеры, как в разные эпохи, в разных монархиях этот аргумент всплывал. Например, крестьяне часто бунтовали, потому что говорили: “Слушайте, ну эти дармаиды вверху, вот этот монарх, двор, вы видели двор монарха вообще? На что они тратят деньги? Мы ишачим круглыми сутками, мы их кормим, а получается вот это вот. И кажется, что монарху нечем крыть. Что он может сказать? Появляются трактаты, которые говорят: “Ну подождите, вы просто заготовка еды, вы желудок, а монарх - это голова. Как вы будете двигаться без головы? Это вам только кажется, что он тратит. Знаете, сколько надо глюкозы, чтобы он там соображал?” И оказывается, что вот эта метафора организма, она не только захватывает, что все мы единое тело, а ещё и многое поясняющая, почему существуют такие диспропорциональные вещи. Человек - кость, которая просто движет опорно-двигательную систему. Его задача просто быть. Он ничего не делает, он терпит, он просто есть. И другие какие-то очень сложные ткани, нейронная сеть. Вот кто-то нейронная сеть, а кто-то просто держит и терпит. Но вместе получается организм. И вот как будто бы всё в порядке. Есть две метафоры, объясняющие, почему мы вместе.

И вдруг появляется Слаттерлай, который утверждает следующее, что когда нарастает хаос, людей не убеждает ни первая метафора, ни вторая. То есть мы чувствуем кризис договороспособности, мы не понимаем, как и с кем договариваться. И тогда мы начинаем рассуждать в терминах организма, что мы как один народ, как одно государство, как единая общность, что-то действуем. И начинаем как-то в это тоже не особенно верить. Потому что если это народ, почему такая слабенькая голова, такие здоровенные мышцы и вообще, ну, в общем, бывают отчаянные метафоры. Лучше не попадать в зависимость пальца от головы.

И что приходит на ум? Златтердайк развивает такую вещь, что когда две метафоры эти не работают, не вызывают доверия у людей, они начинают жить не большими порядками, метафорами, они начинают жить метафорой пены. Пена – это что-то хорошее, говорит Златтеррайт, не всегда плохое. Хлеб – это пена, например. В металлургии – всё пена. Очень многие продукты существуют как пена. И вот это пенообразование в человеческом обществе – это всегда так. Я, как отдельный человек, должен хорошо подумать, с кем я собираюсь организовывать социальность и совместную жизнь. Мы вместе образуем маленький пузырёк с другим человеком, с двумя-тремя людьми, образуем сообщество друзей. Вот про пузырёк мы понимаем. Мы понимаем, что этот пузырёк очень неустойчивый, очень слабенький в этом грандиозном мире, поэтому пузырьки начинают склеиваться. Получается, происходит пенообразование. И вот первая основа общества – это пена, из которой рождается что-то великое.

Тезис Лотердейта такой, что в ситуации, когда мы не доверяем большим порядкам, всё значительное, сама жизнь начинается всегда из пены дружбы. Вот эта способность сбивать пену для того, чтобы из неё родилось что-то стоящее, что нас самих впечатляет, чтобы вышла-таки эта Афродита. Оказывается, тема дружбы ключевая. Вот нам нужно сегодня увидеть это пенообразование, из какой пены рождаются большие порядки.

Кажется, мы находимся в похожей ситуации. И дружба, которая нам нужна, это именно эта история.

И здесь, чтобы покончить со Слаттернайком сегодня, еще одна история. Он считает, что 20 век ужасный век. Неизвестно, конечно, какой более ужасный, наш или тот. Это мы никогда не сможем сказать. Но 20-й был точно отвратительный. Он начался в один день, в 14-м году, когда немедкое правительство впервые использовало химическое оружие. И была совершена атака на Ипре продуктом, который называется Иприт. И его создал парадоксальный, удивительный человек. Немецкий учёный, Нобелевский лауреат 1900, если я не ошибаюсь, 1920 года. То есть важно, что он получил Нобелевскую премию, или даже 1918, Нобелевскую премию почти сразу после того, как применили Иприт в газовой атаке. Смотрите, это ж надо, забыл его фамилию. Простите, давайте сделаем поправку, поправку на ветер. Конечно, Фриц Габер.

Фриц Габер, значит, это человек-парадокс 20 века. Человек в 14 году, придумавший иприт и применивший его, руководивший применением на фронте против противника. С этого начинается 20 век. И этот же самый человек изобрел химический синтез удобрений. Фактически он сделал селитру и спас Европу от голода. Вся селитра в то время завозилась из Чили. Селитровые удобрения — это было то, без чего невозможно сельское хозяйство. И он решил задачу. Он воспроизвел вещество, которое нужно для преодоления голода.

Когда его спрашивали, как ему удается одновременно убивать людей и продолжать их жизнь, он заявил, что в военное время я патриот, а в мирное время я интернационалист, потому что какая разница, от чего умирает человек? Очень странное заявление, для нас сегодня очень тревожное. Но он получил Нобелевскую премию, потому что спас Европу от голода, и были реальные протесты людей, которые понимали, что это архитектор химической газовой войны.

В конце концов, Нобелевская премия была вручена, и этот человек не унывал. После того, как он создал Иприт, через короткое время он создал циклон А, газ, с помощью которого травили насекомых. Это было величайшее достижение химической промышленности Германии. И вся Германия занималась тем, что спасала мир от эпидемий, потому что впервые были выведены вши. Надо было просто очистить помещение, запустить прекрасный газ, обработать одежду, и всё чистенько. Чтобы не отравиться, конечно, в этот газ добавляли запах, как и с газом. Это называлось «Циклон А». Через какое-то короткое время его же институт, его же люди создали газ без запаха. Называется «Циклон Б». И историю «Циклона Б» уже знают все, потому что это те самые газовые печи, в которых травили людей в концлагерях.

Интересно, что Фриц Габер был евреем, который принял крещение и осознавал себя как еврей-немец, как бы герой Первой мировой войны, капитан, человек, который получил офицерское звание от самого императора Вильгельма и очень этим гордился. Всю свою жизнь он считал, что он служит людям, Германии и человечеству. Его ближайшим другом был Альберт Эйнштейн. Его жена покончила с собой в 1914 году, когда узнала, что ее муж архитектор газовой атаки. Она этого не смогла выдержать. Его сын покончил с собой в 1946 году, когда узнал, что его папа, уже покойный в тот момент, умерший по пути в Палестину, создатель «Циклона-Б», которым отравили их же родственников в концлагерях. Второй сын эмигрировал в Америку и стал крупнейшим специалистом по химическому оружию и написал много книг о папе. Парадоксально, что именем этого человека назван институт в Берлине, потому что для немецкой науки это одна из ключевых фигур. То есть это не преступник, это великий изобретатель, который каким-то образом открыл новую тему в истории человечества.

Оказалось, это утверждает Слаттердайк, до 20 века войну вели так, что один человек атаковал другого человека. Война велась на уничтожение человека. Начиная с 1914 года, люди начали воевать иначе. Они стали менять условия среды и делать её несовместимой с жизнью конкретного человека, многих людей. Вот это влияние на среду, а не на человека, послужило переключателем культуры, из которой рождаются три вещи. Во-первых, ужасные газовые атаки, газовая война, химическое оружие. И две более или менее прекрасные. Вторая называется дизайн, потому что дизайн занимается не созданием красивых вещей, а работой с пространством и средой. И третья вещь, так называемый «air design» управление атмосферой. Из этой культуры появились кондиционеры. Слаттердайк исследует историю возникновения кондиционеров и совершенно точно можно показать, что эти два процесса шли параллельно. Страх людей перед тем, что им причиняют ущерб, не желая никакого личного вреда, не причиняя тебе личного вреда, меняя среду, И с другой стороны, противоположная реакция - создание атмосферы благоприятной для жизни. Все больше и больше моих друзей супер хорошо разбираются в количестве углекислого газа в кубометре воздуха и делают это как-то потрясающе. На нюх. Они дышат и говорят: “Не, не, уже недостаточно”. Я не знаю, наверное, вы тоже встречаете, что-то изменилось, да? Наверное, функция в телефоне появилась, что сейчас все стали супер эксперты по количеству углекислого газа в кубометре воздуха. Мы знаем, от чего мы засыпаем, например. Недавно я видел человека, который сказал: “Я твердо знаю, что если довести до такого-то числа, все заснут в комнате. Ты думаешь, что тебя просто разморило, потому что чудесная лекция, а на самом деле всего-навсего нет углекислого газа в комнате, и поэтому все начинают непоправимо зевать, засыпать, мечтать и так далее. Что это означало? Это означало, что мы можем управлять системами не через отдельных людей, а через атмосферу, настроение. И тут очень важно, что в немецком языке есть потрясающее слово “Stimmung”, которое означает три вещи: атмосферу, настроение, моё настроение человеческое, когда я говорю “у меня нет настроения”, и настройку музыкального инструмента. То есть мы настраиваемся. У нас есть настроение, нет настроения. Мы все как музыкальные инструменты либо настроены, либо расстроены. И главное, что это лучше всего выражается погодой. Когда погода ни к черту, и что ты хочешь сделать? Ты можешь делать самые великие вещи, но погода никуда не годится.

Оказалось, может оказаться так, что кроме характеристик людей в дружбе, например, они похожи или далеки, может играть не их сходство, а настроение между ними. Вот это настроение, настройка осуществляется через великое.

Еще очень важно, что, я это часто повторяю, но это слишком красиво мысль, что сегодня, она принадлежит Владимиру Вениаминовичу Бибихину, который считал, что одна из проблем нашего времени заключается в том, что современный человек принимает решения, ориентируясь на статистику. Мы почти все выборы в жизни сейчас совершаем статистически. Мы включаем Google, задаем поиск, нам выпадают самые лучшие магазинчики, которые с количеством звездочек свидетельствуют, что надо здесь покупать. И это вполне рационально. Так осуществляются вызовы. Google же не делает ничего бесчеловечного, он просто считает. Это поисковые системы, в них можно вмешаться. Но что они делают? Они определяют жизнь через потоки. И в этих потоках оказывается, что всё как будто бы классно, но нас в жизни интересует не статистически наиболее вероятное, вообще-то нас интересует редкое. И отсюда этот замечательный афоризм Бибихина: “Всё настоящее - редко”. Вообще, всё, чего человек хочет в жизни для себя лично, это редкое, это исключительно редкое, это вызывающе редкое, это невозможно редкое.

Если вы спросите себя, как вам удалось жениться или выйти замуж, не то, что вы решали это статистически, но выбирали из более-менее нормального. Нет-нет, это была всегда встреча с чудом. И мы все друг другу говорим: «Ты моё чудо». Почему? Потому что мы не хотели мириться с этой статистикой. Что значит, что все более-менее ничего? Ты выбрал, что было. Это же очень опасный взгляд на вещи. Так нельзя никому говорить, никто не согласится. Ясно, что у нас вся культура построена на теме чуда, на теме исчезающе редкого. Нам удалось встретиться, это вышло, это получилось. И от этой редкости вообще-то всё зависит. Обычно мы думаем, что редкое нас интересует только в отношении с людьми. Ничего подобного. Нас интересуют редкие вещи. Вещь в одном экземпляре редкая, редчайшая. Все говорят: «Всё в этом мире уникальное». Неправда, потому что всё более или менее посредственное, то есть посредством. Редко попадается что-то непосредственное, но настоящее, справжнее. Вот это настоящее нас интересует во всех видах. Мы бы все хотели построить жизнь как редкую, а строим мы её как статистически наиболее вероятную.

И тут возникает вопрос: а где в жизни эта точка редкого, редчайшего? Где мы это можем брать? Где это джерело? Где источник редкого, в котором мы нуждаемся как в хлебе? Это дружба. Потому что в дружбе, если мне удалось с кем-то встретиться по поводу чего-то, я столбинил вместе, быть потрясённым вместе, в этот момент происходит редчайшее. Я не только потрясён, а ещё в это время кто-то рядом оказался. Кто бы мог подумать, что с этим человеком мы теперь навсегда, потому что мы разделили что-то, по поводу чего мы ничего сказать-то толком не можем. Но с этого момента начинается вот эта вот аристотелевская мудрость: «Многие дружбы расторгла нехватка беседы». Потому что по поводу этого редкого надо же поговорить, надо обсудить, а что, собственно говоря, случилось. И так возникает эта история возникновения дружбы из атмосферы и пены. То есть дружба – это, как правило, пена и атмосфера. Пена и атмосфера. И если мы всё это берём, дружбу надо не перепутать с похожими вещами. Одна из самых великих женщин XX века, мыслителей, Ханна Арент, очень строго различала сострадание и дружбу. Ой, господи, что я говорю? Сострадание и радость. Сострадание и радость. Потому что некоторые люди объединяются, сострадая друг другу, в беде мы образуем союзы. И есть союзы, когда мы объединяемся из-за радости, из-за праздника. На первый взгляд, на первый взгляд, самые важные союзы, знаете, ну это фраза классическая: “Друг познается в беде”. Вот Ханна Арен против. Она считает, что в беде все, что угодно, познается, но не дружба. В дружбе люди сострадают друг другу, извините, в беде люди сострадают друг другу и образуются союзы, которые можно назвать братство. Братство. Возникают братские союзы. Ну, например, побратимство на фронте, да. И братство - это очень важно. Для людей действительно крайне важно в сострадании объединиться. Но гораздо ценнее объединение в беде, объединение в радости. И нужно понять почему. Цитата из Ханари. Это слишком рискованный тезис, чтобы приписывать его себе. Надо за кого-то спрятаться. Братством Ханари считает связи, выросшие из органической человечности, наподобие семейных отношений, и развивающиеся в стороне от света публичности, среди парей, изгоев, гонимых народов и групп общества. Нервом органичной человечности является сострадание. Для человечности культурно возделанной, то есть для классической дружбы, неизмеримо существенней другой нерв – разделение радости, а с ней мысли и беседы. Классическая дружба, по Аринд, даже если в темные времена она уходит в подполье, всегда обладает политическим значением, поскольку своим предметом она имеет не что иное, как весь мир. Ханарин замечает роковую ущербность органической человечности. Париям этого мира дана привилегия, с них снято бремя забот о мире. «Теплой темноте этой человечности часто сопутствует настолько радикальная утрата мира, настолько страшная атрофия всех реагирующих на него органов, начиная со здравого смысла, посредством которого мы ориентируемся в общем для нас и для других мире, и кончая чувством прекрасного или вкусом, посредством которого мы мир любим, что в крайних случаях можно говорить о настоящей безмирности. Безмирность, увы, это всегда форма варварства. То есть она говорит такую, ну, немножко страшноватую вещь, что в сострадании объединяются и рабы. Для сострадания не нужна свобода. Для сострадания достаточно быть живым. В любом состоянии, в котором есть, мы сострадаем, и, слава Богу, мы это делаем. Поэтому мы образуем братство, взаимопомощь, образуем союзы, но это не высшее, что делает человек. Радость — это то, что возможно для свободы, и дружба — это то, что вырастает из свободы. Поэтому она противопоставляет братство дружбе, сострадание — радости, и появляется очень простая тема, что дружба — это удел только свободных. Например, сейчас я цитировал не Ханну Арин, а цитировал Лужу Седокову, «Европейская традиция дружбы», её комментарий Хане Арин. И вот другой такой эксперт по дружбе Мишель Монтень написал удивительные слова о пережитом им опыте дружбы: «Наша добровольная свобода не производит ничего более себе соприродного, чем нежность и дружба». То есть Монтень как будто бы разговаривает с Ханой Арент и говорит, что если у нас нет свободы, то мы будем довольствоваться братством сострадания, потому что и рабы сострадают. Но если у нас есть свобода, то ее внешним проявлением, как установить, свободный человек или не свободный? Мало ли что он о себе говорит. Как это проверить? И вот Монтень говорит, есть два проявления, самые близкие к свободе. Вот это пенообразование нас интересует. Это нежность и дружба. Только свободный человек может позволить себе быть нежным и дружелюбным. Несвободный раб, скованный человек в цепях не может себе этого позволить. И тут появляются эти два замечательных свойства. О нежности мы не будем говорить сегодня, но так возникает дружба. Дружба возникает из свободы. И тут возникает этот простой-простой, невозможно простой, неприлично простой парадокс современного человека. Мы научились противопоставлять свободу и связь. Нам кажется, что быть свободным - это значит не связывать себя ничем. Если мы хотим освободиться, мы разрываем связи. И кажется, что нет никого свободнее, чем человек, который отрезал все возможные связи, которые мы воспринимаем как зависимости. Зависимость – вообще прекрасное слово. И вот дружба – это то, что ставит под вопрос такой путь освобождения. Потому что дружба – это такая связь, которая освобождает. Для современного человека в этой точке расположен невыносимый парадокс. Невыносимый. Потому что мы исходим из того, что быть свободным – это значит освобождённым от связей и зависимости. В пределе я свободен от всего, и я присваиваю себе всё, что мне нужно. Дружба – это про другое. Дружба – это про связь с другим человеком, которая меня освобождает. Этот парадокс, он каждый раз требует прояснения. И как будто бы он очень простой. Ничего в нем нету темного. Темное место только одно. Как это практиковать? Если в нашей жизни появляется настоящий друг, то с другом как будто бы очень просто. Мы можем спросить себя, какие плоды дружбы, с какими плодами дружбы мы связываемся. И таких плодов или даров дружбы три типа. Сейчас я опять пересказываю Седокову. Первый тип дружбы, первый тип подарка дружбы очень простой. Это подарки. Друг приходит с подарками. И когда он приходит с подарками, мы понимаем, что ну какой замечательный друг. Потом нам друг звонит и говорит: “Извини, я иду, но без подарка”. Мы ему говорим, ясно, что мы говорим: “Конечно, конечно, ты гораздо лучше, чем все твои подарки. Мы же любим тебя, а не твои подарки”. Это мы хорошо понимаем, что второй уровень дружбы - это сам друг, который дарит мне себя. Есть третий уровень дружбы, без которого дружба не стоит в принципе настоящая. Это когда друг, приходя в мою жизнь, дарит мне меня самого. Это великий дар дружбы, потому что благодаря встрече с этим человеком я вдруг в себе узнал того, кого раньше никогда не видел. И поэтому дружба освобождает кого-то во мне для меня самого. Я впервые вижу себя так и, конечно, счастлив и радуюсь. И разделённость радости внутри дружбы - это всегда разделённость узнавания друг в друге чего-то, чего мы не узнавали до нашей встречи. До встречи были другие люди, а вот мы встретились, и что-то мы друг в друге узнали. И вот этот самый глубокий подарок дружбы, когда друг дарит мне меня самого, мне, это то, что позволяет объяснить парадокс одновременного освобождения и связывания. Самые глубокие связи не связывают, а освобождают. И любовь точно так же. И как будто бы это очень просто, но на самом деле об этом разбиваются, как об айсберге, очень многие неплохие образования: семьи, дружбы, коллективы, компании, где-то в этом месте. Потому что связи становятся чем-то таким, что умерщвляет свободу. Битва за свободу заставляет разрушать связи и так далее, и так далее. Нам не нравится мысль, которая нравилась людям эпохи Возрождения, о том, что любовь – это цепь цепей. Так Джордано Бруно называл любовь. Любовь – это цепи цепей. Потому что зачем нам такая любовь, если она сковывает человека, который и так опутан всякими связями? Вот важно увидеть, что дружба в этом смысле – уникальная связь. Дружба – это то, что генерирует мою свободу, в том числе. И из свободы рождается она сама. И если мы пойдём дальше и не перепутаем дружбу с состраданием и похожими вещами, то следующая вещь: друг, который приходит, он что с собой приносит, кроме подарка себя и меня? Как это вообще происходит? Как устроена, скажем, физиология дружбы? Оказывается, ответом на этот вопрос служит устройство человеческого глаза. Если нам надо ответить на вопрос, что приносит дружба, это вообще, конечно, кошмар, что доска понадобилась только для того, чтобы нарисовать человеческий глаз. Я надеюсь, неплохо получится. В глазу есть три части: зрачок, радужка и самая интересная часть — белок. Стоит, конечно, начинать всегда с белка, потому что это то, что отличает человека от животного. У животных нет белка в глазу, вот этой белой части. И как будто бы дружба полностью объясняется наличием белка. Я обожаю это исследование, когда учёные наконец для себя разобрались с вопросом, зачем в человеческом глазу белок. Я недавно это обсуждал с профессором офтальмологии. Он мне сказал: «Слушай, я не по этой части, я по зрачку». Оказывается, наука офтальмология — это про зрачок и радужку, а не про белок. Я его просто пытался как-то пытать на тему: «А почему у людей здоровенные белки? Как он думает? Он же глазом занимается». Ответ придумали не офтальмологи, а антропологи, которые изучали лингвистику, происхождение языка. Оказалось, что для человека человек – это единственное существо, которому страшно важно при своём психическом формировании проходить одну точку: точку изумления перед чем-то третьим, потери речи, и в этот момент способности с кем-то, хоть с кем-то, это разделить без слов. Происходит это всегда одним и тем же способом. Я говорю так: «А-а-а!» И другой человек рядом начинает смотреть, куда я смотрю. И что он там видит? Все мамы мира так делают с младенцами: носят их по комнате и «аха-ют». Или так показывают рукой и следят за ребёнком, посмотрел ли он туда, куда ты показывала. Если он это делает, значит, всё нормально, можно двигаться дальше. И оказывается, на эту программу разделённого удивления ставятся сверху функции мышления и языка. То есть без этой штуки, очень простой, не запустятся более сложные вещи. Это называется аутический спектр, когда человек не может разделить движение глазами одного человека и проследить это. То есть мама всегда делает челночное движение: вначале куда-то смотрит, а потом успевает проверить, посмотрел ли ребенок туда, куда она посмотрела. Что это за точка такая? Животные как-то без этого обходятся. Они тоже передают опыт, они тоже чем-то обмениваются, но для людей это настолько критично, важно, что для формирования вида получилось так, что у нас белки становятся все больше и больше, чтобы мы на любом расстоянии смогли увидеть, что человек смотрит в другую сторону, не шевелясь. Вот сейчас Тимур посмотрел на оператора, и я достаточно далеко. Я вижу, что он посмотрел, он не шевелился. У него подвинулись только глаза, и это нормально. Я вижу, я вижу движение. Для этого белки. То есть можно сказать, что всё, что я говорил о дружбе, сводится к тому, что благодаря дружбе и феномену дружбы у людей такие здоровенные белки. То есть поведенчески это вышло так, что нам очень важно объединяться без слов, а желательно в момент, когда нас лишают слов, когда мы чем-то потрясены какой-то красотой. И в этот момент до слов, до всякой речи мы уже вместе, потому что мы сделали это. Мы сумели увидеть, как человек что-то сделал, и я понял, что это что-то для него значительное. Совершенно поразительно, что на нашем теле эта дружба отразилась так прямо, благодаря существованию белков в глазу. Но по поводу зрачка и радужки. Это тоже поразительная вещь, потому что зрачок – это просвет. Благодаря исключительной черноте мы можем знать, что свет есть, потому что мы свет воспринимаем зрачком. На всякий случай, свет не видно. Свет не видно. Когда мы рассуждаем о свете, вообще много говорим про свет, на самом деле мы видим не свет, а цвет. Мы всегда видим, как свет работает, когда он врезается в предметы, отражается, взаимодействует. В конце концов, свет для нас недостижим. Когда мы говорим о свете, мы всегда имеем в виду цветовые пятна. И есть цветоразрешение. Простое утверждение пока. Есть невидимые вещи, о существовании которых мы знаем потому, что они, работая, делают себя видимыми, как свет и цвет. Так вот, определение дружбы очень странное может быть, что любовь всегда невидима, но становится видима через дружбу. То есть, свет и цвет соотносятся так же, как любовь и дружба. Всё движется в этом мире любовью, но кто видел эту любовь? Внешне она проявляется как дружеское отношение. И тогда оказывается, что дружба – это цвет любви. Про цветоразрешение больше говорить не будем, но, вообще говоря, вот эта структура глаза про то, что мы не можем без света. У Гегеля есть замечательная фраза, что если мы хотим увидеть то ничто, из которого берется все, многие говорят, что это нельзя увидеть. Как это увидеть? Ничто, из которого берется все. Вот это утро творения, первую долю секунды перед тем, как все взорвалось. Вот как увидеть эту тьму, из которой все? Он говорил: это очень просто, достаточно посмотреть в глаза младенцу. И когда мы видим глаза младенца, которые в эту черноту, мы смотрим в эту черноту. Почему младенца? Потому что это еще мало социализированная чернота, потому что непонятно, куда он смотрит вообще. Самое страшное испытание в жизни — это когда тебя оставляют один на один с не твоим младенцем. Ты пытаешься с ним говорить. По-моему, даже с собакой проще, но собаке можно команды подавать, как-то дрессировать. Младенца дрессировать не получается. Ты пытаешься с ним в контакт вступить, а он на тебя смотрит чернотой рождаемой Вселенной. Как бы непонятно, что родится, но чернота есть. И вот Гегель говорит: «Посмотрите, посмотрите, это то ничто, из которого всё рождается». Опять, младенцу, если вы друг другу посмотрите, во-первых, это не так просто, мы эту черноту скрываем. То есть у нас есть лицо, мимика, улыбка, причёска, всё есть вот это вот. Пойди доберись до той черноты в зрачке. А младенец позволяет это сделать. Ему вообще всё равно, куда вы смотрите. Вы смотрите в саму ночь. Вторая вещь — вот эта цветовая оболочка, потому что это работа света, работа света в чистом виде. И если мы говорим о дружбе, то получается такая цепочка, что есть любовь, невидимая любовь, невидимый свет, который сбивает пену, цвет дружбы, а сама эта дружба формируется вокруг чего-то, весь этот процесс идёт вокруг разделённого третьего. И смотрите, на первый взгляд кажется, что это какое-то странное рассуждение. С одной стороны, мы утверждаем, что всё основание человеческого существования — это дружба. В мирные времена это не видно, потому что люди скатываются к разговору о договорах и организмах. В трудные времена мы видим, что в основе всего пена. Начинаем выяснять, откуда она берётся. Оказывается, она берётся при странных обстоятельствах, когда мы с кем-то разделяем что-то третье в восхищении. Тогда возникает такой не очень, как сказать, не очень простой вопрос: а часто ли мы удивляемся? Часто ли? Неужели те редкие моменты, про которые мы помним, как про удивительные, поразительные, опрокидывающие, действительно были настолько принципиальны? Вот я утверждаю, что да. И оказывается, что… Ну, смотрите, почему это важно. Потому что очень часто взрослый, уставший человек на приеме психотерапевта рассказывает, как именно разнообразно ему было худо и как бывает вообще. И так бывает, и эдак бывает, и перетак бывает. Есть специальные люди, которые способны слушать это часами. Им не зря платят большие деньги, потому что это невыносимо. И кажется, это к чему-то приближает. Что-то мы начинаем открывать, понимать. Мы ничего не открываем, кроме того, что всё плохо.

Ключевой момент, который создаёт надежду в человеке, это когда мы начинаем обсуждать эти точки, события, в которых, несмотря на то, что мир статистически ужасный, в моей жизни случались редкие вещи. Редкие — это не значит, что они были редко. Есть такие редкие вещи, которые происходят каждый день. То есть редкость не связана с частотой. И, короче говоря, когда мы об этом говорим друг с другом, у психотерапевта мы говорим о неприятном, а когда мы говорим о редком, редчайшем, которое формирует нас? Ну, конечно, с друзьями. То есть дружба — это и есть точка разговора о вещах, которые меня порождают, о вот этих вот точках изумительного. Кстати, это два разных слова: изумительное и поразительное. Поразительное — это когда в тебя влетает, поражает, как стрела, а изумительное — когда ты зачем-то из ума вышел. Это как бы брызги. Вот когда в тебя ударило, что-то вылетает наружу. Вот это изумительное.

Но, смотрите, парадокс дружбы именно в этом, что в обычной нашей жизни это кажется редким, редчайшим, таким, как атмосфера, как настроение, как пена. А на самом деле оказывается, что у этого есть какое-то фундаментальное значение. Без этих отношений дружбы большие вещи не рождаются. Афродита не выходит из пены. А нам нужна Афродита. И тогда мы должны спросить себя, как увидеть эту фундаментальность и не потерять ее в жизни. И действительно ли это все так серьезно?

Теперь переходим, наконец, к кое-каким евангельским историям. Я опять предупреждаю, я в прошлый раз предупреждал, я пересмотрел видео. Я предупреждаю, что я разговариваю как друг среди друзей. Что это значит? Что если вы будете беспокоиться, что я сейчас вам говорю какую-то проповедь, не переживайте, пожалуйста, это не проповедь. Я делюсь удивительным. И если мы читаем Библию, а, например, вы её не читаете, это вообще не значит, что я вас пытаюсь охмурить. Хорошо? Это очень-очень важное замечание, потому что, короче говоря, у того, что сейчас будет, нет цели вас обратить. Мне очень важно, это точка разговора с друзьями об удивительном.

В Евангелии есть истории, в которых описывается значение дружбы, того, как она рождается, как она культивируется и чего она стоит. Значит, первая цитата, самая грандиозная, это разговор Христа с апостолами в 15 главе, 15 стих Евангелия от Иоанна, где Он говорит знаменитые слова: «Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его; но Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего». А перед этим Он говорит очень важную вещь: «Сие есть заповедь Моя: да любите друг друга, как Я возлюбил вас. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Вы друзья Мои, если исполняете то, что Я заповедую вам. Я уже не называю вас рабами» и так далее.

То есть это очень известный момент – положить душу за друзей своих. Смотрите, не за родственников, не за единоплеменников, не за… какие еще есть свойства? За друзей. За друзей. Нет ничего выше, чем положить свою жизнь за друзей своих. А сколько этих друзей? У вас сколько друзей? Считали вы когда-нибудь или нет? Сейчас займемся подсчётом. В Фейсбуке очень много, если что. У меня много. У меня ещё не 5000, но меня уже Фейсбук несколько раз предупреждал, что если так вы будете себя вести дальше, то скоро наступит потолок.

Это великий спор о том, сколько у нас друзей. Кто-то говорит: «Фейсбук нас дурачит, не может быть столько друзей, 5000». И говорят: «Это девальвация дружбы». У меня был учитель, профессор, харьковский профессор философии Владимир Васильевич Кода, который, будучи уже таким как бы пожилым человеком, занимался странным социальным экспериментом. Он редко выходил из дома, но когда выходил, ходил гулять по скверику. Ему было очень скучно просто гулять, а он социолог. И он измерял, он ставил социальный эксперимент. Он со всеми людьми, которых встречал, здоровался и фиксировал у себя в дневнике реакцию. Несколько раз вызывалась полиция, как будто он пристает серьезно. У него была такая статистика: некоторые угрожали, чтобы прекратить этим заниматься, кто-то отвечал, большинство проходили мимо. И он вел такую статистику: он считал, что он определяет коэффициент дружелюбия в обществе. Очень интересный коэффициент. Попробуйте сыграть в эту игру: пройти по улице и сказать со всеми, кто идет навстречу, здороваться. В селе это нормально, в городе это такой экстремальный опыт, но он вам многое расскажет о людях, потому что люди ведут себя крайне неожиданно.

Так вот, мой этот профессор, его страшно интересовала история с дружелюбием. Дружелюбие по-гречески – это либо Филадельфия, Филадельфия – это не сыр, вернее, не только сыр, не только сыр. Филадельфия по-гречески – это еще и дружелюбие. Так вот, дружелюбие – это наблюдаемая вещь. И он считал, что Фейсбук – это идеальное пространство дружелюбия. Если ты хочешь его практиковать – практикуй. Если ты хочешь его использовать для других целей – ну, будут другие цели. Ну, например, странно выяснять отношения в Фейсбуке. Там странно очень многое делать. Но одна вещь не странная – практиковать дружелюбие ко всем, кто там появляется. Оказывается, это вполне сродственные вещи. Дружелюбие и Фейсбук. Может быть, не дружба сама по себе, а дружелюбие. Человек может быть дружелюбный, но друзей у него немного почему-то. Все более-менее хорошо относящиеся.

И одним словом, мы входим в эту историю, когда Христос говорит: «Нет больше любви, чем отдать жизнь свою за друзей своих». Наверное, есть ещё какая-то меньшая любовь, тоже важная очень. Например, отдать за ближних. Ещё ниже, например, за граждан твоей страны, за своих. Ещё ниже — отдать жизнь за… Ну, может быть, градация. Вот самая высокая форма любви — это отдать жизнь за друзей, душу. Извините, не жизнь, душу. Душу.

И дальше Он говорит поразительную вещь: «Я называю вас друзьями, потому что вы не рабы больше, не рабы». Почему? Потому что раб не понимает, что делает господин. А вы понимаете, потому что Я вам всё рассказал. И получается, что дружба — это когда ты не только свободен, потому что ты не раб, но ещё ты понимаешь, что происходит. Друг — это тот, с которым ты всегда понимаешь, что вы делаете, который не манипулирует, не делает с тобой чего-то такого, что подразумевает твоё невежество или твою темноту. И дальше нужно, конечно, эту фразу расшивать, но опять надо зафиксировать, остановиться буквально на несколько секунд. Что такое история с Христом? Он утверждает очень сильную вещь, что мы Ему друзья. Мы Ему друзья. Мы не подчинённые существа, мы не те, кто пришли выполнить там закон, ещё что-то. Хотя он говорит: те, кто выполняет заповедь, те и есть друзья. Но всё равно люди сами по себе не особенно на это настроены.

Когда мы перечисляем наших друзей, ну там Коля, Маша, Андрей, вот я каких-то друзей перечисляю, очень редко можно встретить человека, который на вопрос: «Назови своих трёх лучших друзей» скажет: «Христос, мой лучший друг». Это странно, но это странно, хотя это правда. Например, кто такой лучший друг? Попробуйте его себе представить, ну как-нибудь, по-детски и по-дурацки. Это человек, который нас хорошо понимает, но не лезет со своим пониманием, который очень ценит нашу свободу, ни на чем не настаивает, но готов многое отдать ради нас, практически все готов отдать, очень хорошо все понимает, бесконечно терпит, бесконечно тебя терпит, несмотря на все твои выходки. И нам бы, конечно, хотелось, чтобы такой друг у нас был, ну хоть один. Хорошая новость заключается в том, что он уже есть, плохая новость, что это Бог. Это момент такой, как бы деликатный. С одной стороны, нам такой друг нужен, но не до такой степени, не до такой степени, потому что это другие отношения. И что происходит? Сам Бог говорит Своим ученикам: “Если что, вы для меня друзья”. Они Ему отвечают: “Если что, мы будем как бы скромнее. Ты нам только объясни, мы кто, рабы или наёмники всё-таки? Рабы или наёмники?” Рабы - это те, кто служат Богу из страха перед наказанием в будущем, чтобы Он не врезал. Наёмники служат Богу в надежде, что что-то достанется, ну, после смерти, например, но что-то хорошее. И для людей это два таких состояния, более-менее приемлемых. Надо понять, что мы иногда наёмники, иногда рабы. Это мы выбираем, мы хотим. Слава Богу, он не согласен. Он говорит: «Не, не, меня не интересуют наёмники и рабы, меня интересует дружба». И тут мы попадаем в очень интересную позицию, потому что он действительно не согласен. Мы уже давно согласны, он нет. И поэтому получается такая странная-странная мысль, что для Бога хороший наёмник и хороший раб гораздо хуже, чем плохой друг. Чем плохой друг или плохой сын, или плохая дочь. И наоборот, плохой сын и плохая дочь лучше, чем прекрасный раб. И это называется, это суть того, что он заявил сейчас. Я называю вас друзьями. И дальше же, конечно, надо присмотреться и понять, как это происходит.

Первая история про то, что нужно для того, чтобы появилась дружба. Ну, это хорошая вещь. Надо понять, откуда она берётся. И это история, которая в Евангелии от Марка во второй главе написана. Значит, её стоит прочитать тоже в оригинале, потому что очень короткая и ударная. Давайте, вот она: «Через несколько дней опять пришёл Он в Капернаум, и слышно стало, что Он в доме. Тотчас собрались многие, так что уже и у дверей не было места. И Он говорил им слово. И пришли к Нему с расслабленным, которого несли четверо, и, не имея возможности приблизиться к Нему за многолюдством, раскрыли кровлю дома, где Он находился, и, прокопав её, спустили постель, на которой лежал расслабленный. 12 Иисус, видя веру их, говорит расслабленному: чадо, прощаются тебе грехи твои. 13 Тут сидели некоторые из книжников, ну, и дальше происходят дебаты между Христом и полным помещением. В конце концов, этот человек встает, он ему говорит: бери свою постель и иди домой. Он берет и уходит.

Очень сложная история, но на самом деле представьте ее визуально, как это выглядит. Жил-был некий расслабленный, мы не знаем, кто это. Мы о нем ничего не знаем, кроме одного слова. Это обычно так в дружбе и бывает. Спрашивают: а кто этот человек? Кто это? Катя. Какое это состояние расслабленное? Катя. Это какое-то состояние. Например, я когда-то эту историю услышал среди активистов христиан. Они друг другу это прочли. Я их спрашиваю: о чём эта история? Они говорят: ну как о чём? Что если ты верующий, а рядом кто-то расслабленный, например, твой сосед, надо его прийти, взять носилки, привязать, отнести в храм, и там Господь его излечит. Я думаю: какой кошмар! Я себя не так всегда в этой истории ощущаю. Они говорят: а кто вы в этой истории? Я говорю: как кто? Расслабленный. Вот я, когда о себе ничего толком сказать не могу, ну, например: ты кто? Недавно я был профессором, доцентом Харьковского университета, а теперь я не доцент Харьковского университета. А кто я? Я не знаю. Как говорят, у нас в стране есть такая позиция, называется “вильный философ”. Или есть ещё чуть лучше: “публичный интеллектуал”. По-моему, эти слова используют люди, у которых не сложилось с работой. Потому что все более-менее публичные интеллектуалы. Так что теперь, себя так называть? Ну, короче говоря, раньше у меня была трудовая книжка, там было написано: “Я доцент Харьковской А теперь нет. И вот если меня спросить по-честному: “Ну, слушай, ну по-честному, давай, назови себя одним словом”. Конечно, можно сказать: “Философ”, но я не каждый день философ. А что ты больше всего делаешь? Ну, я расслабленный. Когда хотелось бы большего, но делаешь ты меньшее. И всё время это так, каждый день. И тогда возникает вопрос: конечно, мы все немножко расслабленные, но этот расслабленный из евангельской истории, он крутой. Вот смотрите, когда мы спрашиваем себя: “А сколько у нас друзей?” Все говорят: “Не могу сосчитать”. Поменяем вопрос. Поменяем вопрос. Сколько у вас есть друзей, которые в ситуации, если вы вдруг парализованы, он по-итальянски называется “il paralitico”, если что, вот этот человек расслабленный, он парализованный лежит.

Значит, если вам надо помощь, так что пришли друзья, вас подхватили, отнесли в неизвестное помещение, где находится кто-то, кто может вам помочь. Увидели, что туда нельзя зайти, помещение забито людьми. Что надо делать? Ничего сложного, надо залезть, оказывается, на крышу, сломать крышу в чужом доме и бросить своего друга с крыши просто под ноги тому, кто его, по видимости, должен вылечить. Что это за метод такой? Сколько у вас таких друзей? Тут начинается интересная вещь. Только что нам казалось, что их много, но попробуйте вот реально посчитать, прям загибая пальцы. Окажется, что четыре – это очень много. Обычно меньше, по факту. То есть четыре – это грандиозное достижение. Четыре друга нашлись, которые так странно себя повели. А этот человек, что мы о нем знаем? Только одно, что он парализованный, он лежит. А у тебя такого деятельного, такого дружелюбного, такого, как сказать, коммуникабельного, сколько их? Три. Как он обошел на повороте вот этот лежачий? Где он взял этих четырех друзей? Вот откуда они взялись в этой истории? Надо ответить на вопрос. Четыре – это много. Четыре – это много. Это не факт, что это все. Это четыре, которые добрались вовремя. Если бы дать количество, бралось бы больше. Но откуда так много? Что он умел, этот человек?

И оказывается, что мы связываем дружбу с некой активностью, чтобы приобрести друзей, нужно много, много и трудно что-то делать. А на самом деле, согласно этой истории, вообще ничего делать не надо. Парализованный четырёх друзей нашёл. Как он это сделал? Всё-таки, как он это сделал? Оказывается, у него было всё, что у него было, это глаза. То есть он так смотрел на людей, так смотрел, что им нравилось с ним дружить. Некоторые не верят, что так бывает. Некоторые не верят, что так бывает.

Расскажу историю про одну свою знакомую француженку-христианку, мистика, от Гие, фельдшер, живёт во Львове. Была фельдшер, сейчас художница. Она представляет собой одно очень милое французское движение, «Дом сердца» называется. Они практикуют очень простую вещь. В сложных странах, где есть, что значит сложная страна, там, где много детей улицы без присмотра родителей, это уже сложноватая страна. Они приезжают, чтобы не делать проекты, как все организации, а просто чтобы жить с этими детьми, которые никому не нужны. Они на улице играют, учатся, песни поют. У них других дел нет. Ну, у них дела есть еще, но кроме этого они дружат с теми, кто нуждается в дружбе.

И вот она рассказывает мне такую историю, реальную историю. Они сидят у костра в фавеле, в фавеле в Латинской Америке где-то, я не помню в какой стране, но фавела. Фавела – это, вы знаете, города из коробок, значит, незарегистрированные города, все очень плохо. Ну, у них какие-то друзья, песни поют, костер. И вот среди этих нищих людей, живущих в фавелах, есть еще более низшие. И был человек, бомж, которого все звали, звали, кличка у него была «мусор». Мусор. Потому что, не потому что он работал в полиции в прошлом, а потому что он был как мусор. И значит, он откликался на это имя. Он, все его знали как мусор. Он откликался. Это был бомж, который знал, что его все недолюбливают, и он никогда никому близко не подходил. И вот, говорит, мы сидим, поём песни, а я прямо чувствую, что кто-то на меня смотрит. Я поворачиваюсь и вижу, что за забором этот человек стоит, ну и слушает. Он не решается подойти к людям, а просто стоит и слушает. И в какой-то момент она пошла прогуляться по городу, ну, по их району, и почувствовала, что этот человек к ней подходит, очень испугалась. Подходит в ночи и говорит ей: «Слушай, я тебя прошу, запомни, меня зовут не Мусор, меня зовут Эмануил. Меня зовут Эмануил. Запомнила? Да. До свидания».

Значит, случилась встреча, а потом она попробовала эту историю понять для себя, что произошло. Этот человек почувствовал, что эта девушка на него странно смотрит. Она с ним ничего не делала, она даже не знала о его существовании, грубо говоря. Она на него смотрела. Что это значит, она смотрела? Она смотрела на него так, как на него когда-то смотрела мама, называя по имени. Ему всё равно, как его называют, потому что на него больше так никто не смотрит. И когда на него смотрят так, для неё он Эммануил.

И вот эта точка, когда человек на тебя просто смотрит определённым образом, а ты что-то вспоминаешь самое драгоценное, что с тобой случилось, это такой взгляд. Это взгляд расслабленного. И так же мог смотреть Христос на своих друзей. То есть он смотрел не осуждая, он смотрел на них не так, как они выглядят, не так, как они сейчас собой что-то представляют. Он всегда смотрел на них так, как смотрит мама, во взгляде которой да будет. Взгляд большого любопытства, изумления перед судьбой того человека, который перед ней.

И вот история расслабленного — это история того, как человек с помощью взгляда набирал друзей. Смотреть — это не дело. Смотреть — это смотреть. Смотреть — это любоваться, смотреть — это каким-то образом строить отношения, но уж точно не отводить глаза. Вот дружба начинается не с какого-то действия. Дружба — это не активное действие. Дружба начинается со взгляда.

Следующая история описывается в Евангелии от Иоанна, но я её уже могу как взрослый пересказать, не читая оригинальный текст. Там было два друга: Филипп и Нафанаил. Филипп пошёл куда-то погулять без друга и встретил кого-то. Встретил Христа, но он не понял, кто это был. Он, совершенно потрясённый встречей, примерно как встреча с таким взглядом, возвращается к другу. Кому ещё? Друг же это тот, с кем можно разделить потрясение. Своему близкому другу, Нафанаилу, говорит: «Слушай, я встретил Мессию». Неплохо. Я не знаю, какие у вас были в жизни встречи, что вы пошли, например, вынести мусор, а встретили кого-то, ну, неплохого. А что, что? Юрий Алексеевич, кому? А кого вы встретили? Позже. Позже. Слишком личное. Да, да, да. Смотрите, в нашей жизни у всех эти встречи были. То есть ты идёшь как бы, ну, так, как бы, не знаю, бы ты как-то по-другому оделся. Ну, хотя бы там умылся, ещё что-то. И вдруг с тобой происходит встреча. Этот человек встречает Мессию, что бы это для него ни значило. Даже если мы не понимаем, что это значит, он возвращается озадаченный и другу, близкому другу Нафанаилу, говорит: «Слушай, я его встретил». Ответ друга. Ответ друга. А кого ты встретил? Он говорит: «Я встретил из Назарета, Мессию из Назарета». И ответ друга: «Разве может быть что-то доброе из Назарета?» Смотрите, вот этот ответ – это настоящий друг может только такое сказать. Мы все живём во Вселенной, в которой наши места окрашены. Для кого-то Назарет… ну, короче, у каждого есть свой Назарет. Есть место, в котором ничего хорошего быть не может. Иногда это целая страна. И тебя все поддерживают, это так и есть. Но мы обычно так вслух не говорим. Это не очень политкорректно такое сказать, что ты кого-то встретил, а чушь какая-то, в том городе вообще никого не может быть нормального, говорит ему друг. Смотрите, почему это речь друга. Потому что друг может быть до конца честен. Он не думает о том, обидит он, не обидит, расстроит, не расстроит. Он знает, что с этим человеком он может говорить прямо. И что на такое возражение друга может ответить настоящий друг? В обычной жизни, когда мы слышим такое, мы приходим, ну, я не знаю, это мое обычное состояние. Я примерно каждые два-три дня со мной происходят чудеса, о которых мне хочется рассказать всему миру. И вот я прихожу и говорю: «Я встретил такого человека». Мне говорят: «Да ладно, опять встретил чудесного человека». Это очень обидно, и сразу в этот момент хочется доказать, что ты встретил действительно как бы небанального человека. И мы все начинаем что-то оправдываться, пояснять, объяснять. А этот же друг, и Филипп ему говорит: «Да пойди посмотри».

Вот и вся дружба. То есть дружба сводится к формуле: «Иди и смотри». Иди и смотри. Я как друг доверяю твоей свободе. Пойди с ним познакомься. Но если ты увидишь, молодец. Не увидишь, ничего страшного. Вот эта свобода строить отношения без аргумента, с риском, ничего не поясняя. Это и есть природа настоящей дружбы. То есть друг — это тот, кому я рассказываю о самой важной встрече. Он имеет право поставить это под вопрос. Единственное, что я могу ему ответить: «Пойди и посмотри». И вот эта история дружбы начинается с этой простой формулы «иди и посмотри».

Он пошел на Фанайл посмотреть, и с ним случилось такое под смоковницей, после чего он ушел из дома, три года ходил с этим человеком. А после того, как случилось все, что случилось, Христос был убит, воскрес, вознесен и так далее, этот Нафанаил, ставший потом апостолом Варфоломеем, как пошел далеко-далеко-далеко из дома пешком, ходил-ходил, жил большую жизнь и был убит в современном городе Баку возле Девичьей башни. Если вы посмотрите на его иконографию, как его изображают, Варфоломея, то это человек с содранной кожей, который свою кожу держит как пальто через руку. На скульптуре это красиво, в живописи некрасиво, потому что цвета появляются. И вот этот стоящий, задумчивый человек, который держит свою кожу как пальто, это тот самый Нафанаил. Вы представьте себе жизнь человека: жил, никого не трогал, дружил с Филиппом. Филипп тебе сказал: “Ну, давай, пойди, посмотри, сам разберёшься”. Как пошёл, как посмотрел. Ну и в итоге вот это всё приключение. И современный человек, когда это слышит, говорит: “Господи, какой ужас”. А это жизнь счастливого человека описана. Жизнь счастливого человека.

И, наконец, третья история, последняя, про то, откуда берётся дружба. Это история про Закхея. Жил-был в городе Иерихон, в самом древнем городе на Земле, 10 тысяч лет назад был основан город. А в Иерихоне жил налоговик. Я боюсь проводить социологические опросы, есть ли среди нас работники налоговой инспекции. Лучше не поднимайте руку, скрывайтесь, если есть. Потому что это очень неприятная история про налоговую инспекцию. Значит, за Кий был налоговик, которого не очень уважали. Я не знаю, как часто это бывает с налоговыми инспекторами. Не знаю, честно. Бывают, наверное, какие-то ангелические налоговые инспекторы, которых все любят. Но вот этот был, именно этот, которого все терпеть не могли. Почему? Потому что по еврейскому законодательству все было просто. Оккупационные войска, римляне, берут евреев, которые должны брать налоги у евреев и платить хорошо всем известную установленную сумму, возвращать в казну Римской империи. А на дельту жить. На дельту. Ты берешь больше, в Рим отдаешь сколько надо, а на маленький процент живешь. Но почему-то, я, кстати, до сих пор не знаю почему, по законодательству Украины все министерства, ведомства немножко в более-менее равных обстоятельствах. Но мы все знаем, как отличить районо от налоговой инспекции. Почему-то, по странному стечению обстоятельств, возле налоговой инспекции, во-первых, там здание получше, почему-то всегда, ну и машины нормальные, и паркинг хороший, а возле районо как-то не очень. Учителя подъезжают, там вообще практически никого нет, и стоит запорожец руководителя районо. И, короче говоря, это загадка Украины. То есть это, видимо, универсальный парадокс. Не только во времена Захея так было. Говорят, что просто налоговики, они профессиональнее все делают, и поэтому не теряют зря время, возможности. А учителя не такие одаренные. Короче говоря, Закхей, он был из таких. Он просто жил, у него было что-то, вот эта дельта, и у него в жизни была проблема всех налоговиков на земле. Какая? Тебя все боятся, даже немножко уважают, но есть проблема: не любят. Не любят. А человек, он хочет любви, дружбы. Это же твоя природа. Где ты эту дружбу брать? А её нету. И тогда все налоговики мира придумывают себе такую объяснительную схему, что, наверное, просто все люди не очень и притворяются. Все люди не дружат, они все мизантропы. Но просто, когда они тебе говорят, что ты себя неправильно ведёшь, они точно такие, они бы на твоём месте делали бы точно так же. Но они тебе завидуют. Поэтому тебя не ценят, не любят. Так можно себе всё объяснить, но проблема только в одном, что у тебя нет друзей. Ни одного. Это большая проблема дружбы. То есть, это человек в глубоком одиночестве.

И вдруг ему говорят, что в городе появился некто, у которого этих друзей очень много. Очень много друзей. И он, конечно, не верит и хочет проверить. И что он делает? Там в евангельском тексте указано, что он был маленького роста. И поскольку он был маленького роста, он понял, что он хоть– и сказали, что сейчас этот человек будет проходить, у которого много друзей. И чтобы вот эти все людишки ему не заграждали видимость, он залез на дерево из любопытства.

И вот Закхей, забирающийся на дерево, это классический образ. Посмотрите иконы Закхея, очень красивые, когда сидит серьезный мужчина на дереве. Он сидит на дереве, он приготовился, занял трибуну и сидит, смотрит и ждет, когда по улице кто-то будет идти. И вдруг этот кто-то идет, действительно куча людей, он нормальный человек, он понимает, что это может быть просто шоу, какой-то парад, что-то такое несерьезное. Он следит за происходящим, он видит, что да, действительно, вот идет человек, его окружают другие люди. И вдруг вся эта процессия останавливается. Этот человек, за которым все идут, поворачивается, смотрит ему в глаза на дереве, смотрит и говорит: «Закхей, открывай, если что, я к тебе». Накрывай! Закхей спускается с дерева, открывает дверь, в его дом заходят, заходят, в его доме никогда никого не было по доброй воле. Тут вдруг заходят эти люди, и оказывается, это какое-то новое для него отношение.

Что происходит с этим человеком? Он ему говорит, что ты мой друг. Закхей говорит, что он отдаст всё вчетверо, если кто-то скажет, что он у него забрал что-то несправедливо. По еврейскому закону это означает, что ты ограбил или украл. И с этого момента Закхей появляется как человек в новом качестве. Кто он? Он друг Бога. Смотрите, что произошло. Он умудрился стать другом не потому, что он что-то делал. Кое-что он все-таки делал. Он залез на дерево. Если бы он на дерево не залез, ничего бы не случилось. Поэтому про Закхей обычно говорят: «Если мы хотим друзей, если нам нужны друзья, то мы должны проявить любопытство. Мы должны найти свое дерево, на которое мы способны залезть. И с этого дерева, может быть, нам станет что-то ясно».

Здесь очень важно провести внутренний тест и спросить себя, когда последний раз мы залазили на дерево. Я точно давно. Жалко деревья. Но все-таки, представьте, что в вашем городе кто-то приехал для вас очень важный. И вам говорят, вы сможете его увидеть один раз, когда он будет проходить мимо. Кто этот человек? Попробуйте придумать, кто это должен быть, чтобы вы залезли на дерево. Когда я студентам преподавал, обычно студенты говорят, что такого человека не существует. Это неправда. Это неправда. У каждого из нас есть такие люди, для встречи с которыми мы бы дорого дали. Очень дорого. Даже на дерево бы залезли. Только чтобы встретиться взглядом, если он будет проходить мимо. Вот это из такого разряда встреча. Мы редко это делаем. Мы редко залазим на дерево. И поэтому у нас не так много друзей.

То есть история с Закхей - это история про то, как приобретаются друзья. Друзья всегда приобретаются по пути Закхея. Поэтому Закхей - это образ такого идеального друга, который даже не думал, что он ищет дружбу. Он хотел просто посмотреть, бывает так или не бывает. А всё начинается с того, что на тебя смотрят. Не ты смотришь, а на тебя смотрят. Человек разворачивается, смотрит и говорит: “Открывай, мы к тебе”. Мне весело думать, это не так, не сходится, но весело думать, что он пришёл домой, всех встретил, и тут ломается потолок в твоём тихом доме, в котором всё аккуратненько, чистенько, всё прибрано, просто красота и благодать, и вдруг ломается потолок, и оттуда заносят расслабленного через потолок. И ты понимаешь, что как-то очень бурно начинается твоя новая жизнь в качестве друга. Друзья никогда не появляются в одиночку, всегда появляется их гораздо больше, ещё и расслабленных очень много.

Уже у нас мало времени, переходим к важнейшим сообщениям. Сейчас, извините, пожалуйста. У Гёте есть фраза о дружбе: «Я здесь, (дословный перевод) я здесь, чтобы изумляться». Это формула дружбы. То есть мы здесь, мы в дружбе, мы приходим в дружбу, чтобы изумляться вместе. Мы хотим попасть в состояние, в котором с этим человеком я могу разделить изумление, могу разделить это безмолвие, могу разделить эту тишину, о которой мы потом будем говорить всю жизнь и очень сильно расстроимся, если разговор прекратится. Нам сейчас надо разговор прекращать, поэтому ещё чуть-чуть быстрей.

Да, да, нет, да, конечно, опускаем несущественно.

Последняя сцена, последняя сцена. Апостол Пётр. Это мы с вами называем этого человека Апостол Пётр. Он себя так не называл. Он был Симон. Он был Симон. А Пётр - это была кличка, которую дал ему друг. У него однажды в жизни появился друг у простого рыбака. У простого - это простого. Занимался человек рыбалкой, очень любил передачу “Охота и рыбалка”. Обожал. Ходил только в рыбные места, разбирался в рыбе. И однажды у него появился друг. С этим другом они ходили. И Пётр вёл себя всегда Можно, нет? Так, быстрее. Пётр всегда вёл себя очень странно. Он был холеричный. Когда Христос что-то говорил, но мы сейчас говорим эти слова: “Христос”. Это большие очень слова. А тогда это была дружба. И вот этот его друг ему говорит, посадил их всех на праздник и говорит: “А ну разувайтесь, я сейчас вам буду ноги мыть, пока не думали”. Пётр говорит: “Мне ни за что”. Ну и правильно говорит: “Вы попробуйте, вы сидите в компании с друзьями, говорите о чём-то серьёзном, и вдруг один из вас, ну самый главный, командир воинской части, например, говорит: “Давайте разувайтесь, сейчас вам буду ноги мыть”. Ну это странно, мягко говоря. Я не знаю, как часто нам кто-то мыл ноги вообще, в дружеском разговоре. И понятна реакция Петра. Пётр говорит: “Никогда я тебе не дам ноги мыть”. И вдруг этот человек, друг его, смотрит на него строго и говорит: “Если ты не дашь ноги, мы не будем с тобой вместе, нас разлучат”. Пётр говорит: “Ну, тогда и голову”. Это такой человек, да? Вот как бы, ну, как бы темперамент понятный, да? У этого человека как бы нет зазора, у него всё быстро, у него быстро. Никогда ни за что голову. И вот такой он как бы энергичный. Энергичный.

И вдруг, значит, происходит великое событие, которое Пётр не ожидал, предательство. И Христос говорит, что кто-то его предаст и всё такое. Он говорит: “Но если что, я ни за что”. Если что. Этот друг поворачивается, говорит: “Петух не успеет прокричать трижды, вернее, прокричать, как ты трижды предашь”. Петру это очень обидно слышать, потому что он точно уверен, что он не предаст. Вся его жизнь - это история дружбы. Что значит “предаст”? И тут вдруг происходит то, что вы знаете. Он предаёт трижды. Предаёт по очень мелочной причине. Ничего такого. Он подошёл к костру погреться, а в это время проводили его друга арестованного. И какая-то женщина говорит: “Слушай, а ты не среди его друзей случайно? Я тебя не с ним видела?” И он так напуган, потому что все напуганы, что он просто отходит дальше, чтобы она с ним прекратила говорить. И он говорит: “Нет, я не с ним”. И так происходит очень быстро. Он сам не замечает, как он трижды предал. И в этот момент он слышит пение петуха и плачет, потому что он понимает, что он всё, он стратил. И он живёт как предатель. Предателей всего два: Иуда и Пётр. Иногда говорят: “Ну, слушайте, это разные предательства. Один по-настоящему предал, а второй всего-навсего петух там”. Он предал.

И проходит много времени, и человек, который сокрушён тем, как он быстро предал, он даже не успел понять, что он предал дружбу, всё предал. Однажды вот этот понурый, угрюмый человек, раздавленный собственным предательством, плывёт на лодке, и они подплывают к берегу, и один из них, кто гребёт, говорит: “Слушайте, а это случайно на берегу кто стоит, жарит рыбу? Это не он?” И Пётр поворачивается, понимает, что это он, одевается и прыгает в воду. Для чего? Чтобы быстрее доплыть, чем лодка. Смотрите, предатели себя обычно так не ведут. Когда кто-то предал, ну, мы предали, мы обычно прячемся, ну, куда-то уходим. А этот бросается навстречу.

Христос жарит им рыбу, они едят эту рыбу, и вдруг они так хорошо расположены, уже дружеский пир, потому что дружба – это прежде всего пир. Они сидят, расположившись, едят эту рыбу, и вдруг этот друг, который пожарил рыбу, это, кстати, место там сейчас есть реальное, это место великого гриля, когда Христос жарил рыбу, там целый храм построили, а камень, на котором он жарил, используется как алтарь. Короче говоря, он ему вдруг начинает с ним говорить, он говорит ему: «Слушай, Пётр, а ты меня любишь?» В тексте используется слово «АГП». «Любишь ли ты меня?» А Пётр ему отвечает: «Я друг твой». Ну, то есть в русском переводе: «Да, люблю. Я друг твой». Там появляется вот эта «филия», дружба. Он второй раз его спрашивает: «Так ты любишь меня?» Тот говорит: «Ну да, я твой друг». И вдруг третий раз. Это в нашем тексте, в церковнославянском, там три раза один и тот же вопрос: «Любишь ли ты меня? Любишь ли ты меня? Любишь ли ты меня?» Два первых раза он ответил, а третий раз расплакался и сказал: «Ты сам всё знаешь. Ты сам всё знаешь». «Поэтому, — говорит Христос, — иди и паси. До этого момента ты жил, как хотел, теперь тебя свяжут, припаяшут, и ты пойдёшь туда, куда не хочешь». И так далее. И начинается великая история Петра. Но в какой момент она происходит? Она происходит в точке прощённого предательства дружбы. Когда в тексте видно, что Христос его два раза спрашивает: «Любишь? Любишь?» А третий вопрос, из-за которого он расплакался, там написано: «Ты друг мне?» Но всё-таки «любишь» — это понятно. «Любишь» — это понятно. А «друг» — или не друг? И дружба, как высшая форма отношений, вдруг вспыхивает, и Пётр понимает, что он не готов рта открыть, потому что он предатель. Он не может сказать. И всё, что он может сказать, это: «Ты сам всё знаешь». И с этого момента Христос ему говорит: «Иди». И Пётр пошёл. Пётр пошёл.

Мы все знаем, как он пошёл. Если вы будете в Риме, не забудьте зайти на площадь Сан-Пьетро. Всё, что вы там увидите, вот это всё, музей Ватикана, там, собор и так далее, это всё постройка на реальной могиле неграмотного еврейского рыбака, который пошёл далеко в тот момент, в тот момент, когда преодолел предательство. Спасённый от предательства человек, спасённый для дружбы, стал тем, кто фактически был одним из фундаментов, является фундаментом европейской цивилизации.

То есть вот эта точка, когда мы все знаем, что дружба теряется, почти никогда не видели воскрешения дружбы. Надо понимать, что европейская культура - это культура, которая не только во главу угла поставила слабое, дружбу. Это не только культура, которая подарила понимание дружбы такой силы, что из неё рождается всё практически. Но это ещё и культура, в центре которой история про человека, предавшего дружбу непоправимым образом, но прощённого, и на этом прощении построившего весь мир. То есть мы живём внутри общей истории прощённой дружбы и воскрешённой дружбы.

Время уже давно закончилось, и поэтому переходим к вопросам немедленно. Конечно, первый вопрос: при чём тут шахматы? (смех) Следующая лекция. Нет. Скажите, пожалуйста, у нас есть, кажется, 10 вопросов для того, чтобы прокомментировать, конечно, а не вопрос задать. Скажите, может быть, вас что-то раздражает, например? Перевариваем и слышим. Значит, зарылись мы глубоко. Много о дружбе, мало об игре. Игруют. И, смотрите, поскольку нет вопроса, вы глубоко куда-то зашли. Я не уверен, что я вас туда завёл, но я не понимаю, как вы там очутились в этом положении. Вообще говоря, вот это состояние, оно и есть состояние, из которого рождается дружба, вот эта пауза.

Причём тут игра? При чём тут игра? Настроение, настроение дружбы - это игра. Всегда. То есть, если мы суммируем всё, о чём говорилось на первых двух встречах, что бы мы ни выделили оттуда: правила, энергия, воспитание, роли игры, субъект игры, всё, что угодно, всю теорию игр, если мы соберём, главное, что надо увидеть, что когда игра получается, то, что происходит между людьми, это называется дружба. Это страшная способность игры собирать вокруг себя дружбу. Это и есть повод для нашей сегодняшней встречи, на самом деле. Потому что, когда говорят: “Ну зачем люди играют?” Кто-то говорит: “Для того, чтобы научиться правилам, знаниям, навыкам”. Это всё, конечно, мило, но почему игры так далеки от жизни? Почему нам кажется, что мы отвлекаемся от жизни, когда играем? Например, да? И кто-то скажет, что да, мы отвлекаемся от жизни, но благодаря игре в нас формируются качества, которые нам нужны для жизни. Это всё правильно. Но тогда возникает вопрос: почему игра не просто серьёзная, а почему она смертельно серьёзная? Почему она как-то на весах содержит всю человеческую жизнь? Я надеюсь, что мне удалось показать одну вещь, что когда мы становимся свидетелями осыпающихся больших порядков человеческой жизни, больших порядков, больших систем мировоззренческих построений, правил, норм, ещё чего-то, воскрешение человечности, воскрешение человеческого существования начинается всегда через переоткрытие дружбы. Когда происходит переоткрытие дружбы, это всегда не просто сострадание, но разделённая радость. И разделённая радость, которая не просто напоминает, а и есть игра в том понимании, о котором я старался говорить все три встречи.

Простите, что было мало теории игры, но её было много в первой и второй встречах. И мне хотелось в третьей части как-то свернуть всё, о чём мы говорили, для того, чтобы понять наконец, ну, мне самому прежде всего понять наконец, каким образом мы начинаем с шахмат, а приходим к той дружбе, которая практикуется в Полтаве.

Вот, может быть, дружба, как то, что мы открываем в отношениях, как говорят социологи, дружба – это единственный доступный человеку тип неутилитарных отношений, которые как будто бы не для чего. Но это те отношения, из которых рождается, как из пены, всё, что нужно. Дружба полезная, которую Аристотель очень ценит. Мы часто дружим ради чего-то нам нужного, и ничего плохого в этом нет. И дружба для наслаждений, для того, чтобы вместе с друзьями разделить какую-то радость. Но вот эти две формы дружбы второстепенны или вторичны по отношению к тому, из чего они вырастают. Вот первое основание, первая почва – это та дружба, единственно ценная и важная, в которой мы переживаем второе рождение. Второе рождение людей, которые понимают и свободны. Понимают и свободны. Александр, таке питание. Есть такая категория – национальная идея. Мы там все про неё что-то слышали, что-то знаем, и никто не понимает до конца, что это. Но из того, про что сегодняшний вечер, как мне кажется, мы её ищем не там, где нужно. Ну, то есть, когда мы говорим, что мы – украинцы, у нас есть вышиванки у всех, мы все говорим украинской мною, мы там чем-то похожи один на другого, и пытаемся в этом найти то, что мы называем национальной идеей, очевидно, что это не совсем то место. То есть, мы имеем иметь что-то другое за пределами самих себя, куда мы вместе смотрим, и это нас должно объединить. В этом красота сегодняшней встречи, как на мой взгляд. Для меня основная ключевая штука для меня, не расписываюсь, для всех. Вот что вы можете сказать? Где нам, как, не про национальную идею, а то, что нас должно объединить, вдохновить, быть вместе и двигаться вместе. Потому что очевидно, что есть какая-то, я бы сказал, экзистенциальная проблема у нас, у украинцев. Мы что-то ищем не там.

Очень, видите, главный вопрос. Я надеюсь, это про национальную идею прямо вот суть того, о чем я хотел сказать. Мы действительно часто не там ищем. Мы думаем, что национальная идея, например, это такой документ, в котором растолковано, в чем суть нашего сходства, чем мы все едины, а мы чувствуем, что мы разные, и при этом мы, конечно, едины, мы это чувствуем. И в этой плоскости “общие-разные” нам ничего не достичь. То есть национальная идея точно не там.

Оказывается, что если мы как целое, как нация рождаемся из чего-то У Ярослава Грыцака есть очень простая метафора. Он говорит, что народ - это лес, который всё время рождается, а нация - это сад, который кто-то должен возделывать, чтобы этот сад был хорошим садом и не залищивался. Метафора отличная, потому что, например, украинцы как народ прекрасно выживают и приспосабливаются. Мы пережили величайшие трагедии и выжили как народ. Но если мы скажем, что мы как нация, это неправда. Это еще надо доказать, что как народ мы выживать умеем, потому что как стихия, а как сад это надо возделывать. И здесь нужна вот эта самая национальная идея. Надо понять, как происходит возделывание сада. Сказать, что и так сойдет, и так лес нормальный, и так рождается что-то такое стоящее, это слишком мало. Надо понять, откуда берутся садовники. Так вот, если все то, о чем я говорил, вы принимаете как гипотезу, то садовники берутся не от того, что мы вначале много делаем, а от того, что мы вначале на что-то смотрим вместе и разделили этот опыт. Опыт того, что нас потрясает всех, собирает. То, что нас собирают катастрофы, война, мобилизируют, это ясно. Но теперь осталось понять, какая красота нас собирает. И вот эта часть очень важная. Я её для себя только учусь формулировать, до сих пор не научился. Потому что герой современной культуры - это офицер, воин ЗСУ. Это люди, которые нас действительно спасают. Но если вы спросите людей, которые нас спасают, ради чего вы воюете, что вдохновляет хорошо вооруженных людей, оказывается, их вдохновляет безоружная красота, которая нуждается в защите. Безоружная красота - это всегда вещь опрокидывающая. Безоружная красота - это то, по поводу чего ты точно знаешь, что если ты не защитишь, то тебя нету. Это то, что нуждается в защите тобой и для тебя, и для твоих друзей. Вот, оказывается, мы немножко в странном положении. У нас есть, слава Богу, те, кто защищают, вооруженные люди. Но что такое безоружная красота? Мы плохо разобрались. Я думаю, что нация формируется как цветение этой безоружной красоты. И как никогда очень важно сегодня, чтобы мы увидели эту точку зарождения новой красоты. И всё, что я сегодня хотел, апеллируя к этой прекрасной Афродите, увидеть эту точку, когда красивейшие, волнительные вещи рождаются из вот этого, как сказать, в хлебопекарском деле есть термин специальный. Что делают? Нет, когда сбивают вот эту пену. Не пахтование. Вот то, что делают с этим, чтобы родилась пена, из которой что-то рождается. Вот я утверждаю следующее, что дружба – это и есть та среда, внутри которой мы узнаём, наконец, ту безоружную красоту, из-за которой люди способны защищать, отдавать жизнь за други своя, за други своя. Опять, прислушайтесь к этой фразе: за друзей. И не бывает дружбы без безоружной красоты. И часто говорят: “Ну, знаете, сегодня не до красоты, потому что война”. Вот именно в войну надо разобраться с красотой, потому что это единственный настоящий, решающий аргумент, за что мы воюем, что мы защищаем, без чего нас нет. И в этом смысле это исток национальной идеи. Не как документа, не как нарратива, не как философской системы, все это чепуха, а как того, что нас собирает вокруг точки восхищения, которая и делает нас нами самими. Объявили антракты, слышали? Три раза. Спасибо.