Три лекції в Полтавському шаховому центрі:

Добрый вечер. Это вторая встреча в цикле, который мы запланировали с Владимиром Васильевым. Цикл связан с существованием в Полтаве федерации шахмат. Мы решили сделать целый ряд таких встреч, которые посвящены природе игры. Ну и где-то в воздухе должны, как мы должны чувствовать запах шахмат. В прошлый раз он чувствовался сильнее, потому что все дело происходило внутри соревнований, шахматных соревнований, поэтому слушателями были родители, которые отправили своих детей соревноваться и сами не знают чем заняться, например. Потом были люди, которые умеют играть в шахматы, не умеют играть в шахматы, те, которые привели родителей, детей и, конечно, бабушки и дедушки.

Поэтому это был один разговор, и я думал, что сегодня будет прямо продолжение, а оно что-то не так. Я не знаю, почему вы пришли, какие у вас отношения с шахматами. Давайте проведем небольшой опрос. Кто имеет отношение к Федерации шахмат? Поднимите руки. Посмотрите, такой не лес, но такой, как это сказать, роща. Кто умеет играть в шахматы? О, уже лучше. Правильно, хороший вопрос.

Давайте сразу начнем с этого. Что значит уметь играть в шахматы? Это продолжение прошлого разговора. Когда человека спрашивают: “Ты умеешь играть в шахматы?” и вообще играть, есть два способа отвечать. Ответ первый: “Я знаю правила и никогда их не нарушаю”. Это самый скучные игроки, которых только можно себе представить, которые думают: “Правильно коня поставил или все-таки надо было как-то по-другому?” Это одни люди. И вторые, которые уже забыли правила, играют, не помня о правилах, а умеют играть хорошо, серьезно и слышать не только запах шахмат, но и музыку игры.

И это относится, конечно, не только к шахматам, но и к музыке, и ко всякой другой игре. Знание правил или забывание о правилах ради чего-то более важного, и ради игры, собственно говоря. Итак, теперь кто умеет играть в шахматы на первом уровне? Два. Сегодня, конечно, нет этой уникальной социальной группы бабушек, которые привели внуков играть в шахматы. Еще нам не хватает одного элемента - это детей, которые играют в шахматы, потому что очень важно держать взгляд перед собой, потому что с детьми мы понимаем про игру главное.

И это главное, собственно говоря, имел в виду выдающийся голландский философ Йохан Хёзенга, который написал книгу Homo Ludens в 1938 году, где постарался показать, что противопоставление работы и игры по признаку «серьезно-несерьезно» не имеет никакого смысла. Обычно люди, размышляющие об игре, думают, что работать – это страшно серьезно, а играть – это что-то похожее на отдыхать.

И вот Хёйзенга говорил, что все наоборот. Среди людей, разрушающих игру, видно двух врагов игры. Это люди, играющие несерьезно, и люди, играющие так, как будто работают. Например, зарабатывают деньги на игре. И вот это два типа врагов игры: мошенники, которые превращают работу в игру, извините, игру в работу, и люди, играющие несерьезно. Поэтому Хёзенхай считал, что если мы хотим где-то вообще серьезность обнаружить, вообще как таковую, серьезность - это очень важно, то надо посмотреть на то, как играют нормальные игроки.

Если вы давно не видели серьезных людей вообще, а это очень важно для нас сегодня, обнаружить серьезность в Украине, то надо идти на соревнования по шахматам для самых маленьких детей. Вы увидите драму серьезных людей в самый серьезный момент, когда все остальное отодвигается куда-то далеко, и ты серьезно играешь. Вот я хотел начать с этой серьезности, потому что всю войну я занимаюсь разными историями, и огромную роль играют всякие проекты, в которых мы говорим о воспитании взрослых людей и о дорослише, субъектности Украины, субъектности девцев, субъектности взрослых людей, которые способны не просто на поддержание жизни, а на трансформацию жизни. В трансформации мы сегодня все нуждаемся, потому что я думаю, что в Украине нет ни одного человека, а может есть, но я его еще не придумал, как он выглядит, который бы хотел после победы вернуться в Украину, которая была до победы. В общем, все как-то понимают, что Украина 2.0 позади, хотелось бы все-таки увидеть какую-то другую Украину.

И вот эта история трансформации больших порядков, она настолько важна, что, конечно, главный, первый, фундаментальный вопрос - это вопрос о том, как выглядит человек, который способен к этим трансформациям, какими он должен обладать способностями, что значит подготовка такого человека, где он берется. Этих людей не так уж много, оказывается, потому что большинство людей заняты защитой, поддержанием тех порядков жизни, которые уже есть. Это тоже очень важно.

Например, армия занимается защитой и поддержанием порядка. И когда мы говорим об нашей идентичности, речь обычно идет о защите того, что уже есть. И вот когда мы защищаем то, что есть, это так важно, что мы всегда откладываем на потом вопрос о том, как нам трансформироваться. Как нам защищать то, что есть, мы более или менее учимся постепенно, но как трансформироваться, мы не знаем. И чаще всего таким опасным, зловещим словом-паразитом является фраза, что после победы, очень многие люди уверены, что после победы мы как-то сказочно преобразимся. Скорее всего, вот как только мы что-то откладываем на время до победы, это значит, что, скорее всего, этого не будет, потому что это то, что надо делать сейчас.

И вот эта работа преображения, она, конечно, очень важна. И когда мы стали делать разные школы, программы для людей, для деевцев, для деятельных людей, которые просто находятся в задачах трансформации, так судьба определила, это либо бизнес, либо это государственные чиновники, либо учителя, либо учителя. Вот для всех групп оказалось, что важны не столько знания, ну вот если спросить, что нужно для человека, который собирается, намерен заниматься какой-то трансформационной деятельностью, что ему надо знать? Ну какие-то знания, конечно, опыт, какие-то инструменты, еще что-то.

И вот есть очевидные вещи, которые обычно перечисляют. А чем больше этим занимаются, тем яснее становится, что решающими, критическими параметрами являются не знания, не опыт, не отношения, не инструменты, а три очень почти эфемерных свойства. Почти эфемерные свойства, но без которых точно не будет никакой Украины 3.0. Что это за эфемерные свойства? Ну, я их пока три нашел. У меня уже есть подозрение, что это какая-то фундаментальная троица. Я сейчас не буду натягивать и доказывать, что всего три.

Но все-таки три свойства, о которых мне хочется говорить. Первое свойство - это свойство серьезности. Слишком много делается экспертами, знатоками, опытными людьми на таких супер важных встречах, когда они собираются, что-то обсуждают, размышляют, потом говорят: “Ну, встретимся через месяц или когда-нибудь встретимся”. И в воздухе ты понимаешь, что собрались люди очень важные, действительно не пустые, действительно настоящие, но серьезности нет. Все остальное есть, а серьезности нет.

Например, когда что-то важное отпускается на выходной день. Типа мы сделаем сейчас важные дела, а потом задумаемся о преобразовании страны, например. Это значит, что никакого преобразования не будет. И вот оказывается, что эта серьезность совершенно потрясающий параметр. Есть фильм Тарковского «Сталкер», где, если вы помните, главный герой этого фильма не особенно героический человек, такой нормальный человек, более того, очень чувствительный, не особенно социальный. Он занимается тем, что приводит людей в то место, где у них разворачиваются их желания. И он не водит кого попало, он водит только людей, которым очень надо, по-настоящему надо. И можно себе представить таких людей, которым по-настоящему и страшно что-то надо. И вот, если вы помните фильм, там есть люди, которым очень надо, но у них есть проблема, они несерьезны.

И главная миссия этого человека в течение всего пути каким-то способом невероятным, как бы сделать так, чтобы они посерьезнели. Это самое трудное, что ему предстоит. Надо сделать людей серьезными. Некоторые говорят: “Ну, слушайте, серьезно - это выглядит так достаточно мрачно. Если мы все станем серьезными, то как это выглядит?” Вот тема игры - это поразительная тема, потому что рекомендации всех людей, занимающихся игрой, заключаются в том, что если нам нужна серьезность, то нужно играть, потому что игра - это и есть то, что рождает серьезность необходимую.

Потому что когда люди играют несерьезно, лучше бы они не играли. Вот игра как место рождения серьезности нас будет очень интересовать. Это первый тезис о том, что именно в сфере игры эта серьезность производится, генерируется. Опять почему-то считается, что серьезные люди - это люди, которые редко улыбаются. Это, конечно, тоже глупость, потому что серьезность проявляется в чувстве юмора. Если нет чувства юмора, то это очень несерьезный человек, потому что это значит, что он слишком высокого мнения о себе, это значит, что он не сопоставляет себя с теми задачами, которые он собирается решать. Эти задачи настолько серьезны, что рядом с ними мы со всей нашей подготовкой выглядим комично. И поэтому чувство юмора - это просто первый признак того, что вы попали в турбулентность серьезности. Люди начинают как-то прямо весело проводить время, как это ни странно. В самые трудные времена люди веселы.

И вот этот первый параметр - серьезность, он важен, потому что он позволяет нам как-то вернуться в точку начала. В первой лекции я об этом как-то достаточно много говорил, сейчас не хочу долго. Но Хёзинга в 1938 году опубликовал эту книгу “Homo Ludens” (Человек играющий), где он не просто исследовал игру, её формы в разных культурах, значение в культуре и значение как основного элемента культуры. Он хотел показать такую очень важную вещь, что на Европу находит тень тоталитаризма. Она всё плотнее, сгущается, и, скорее всего, Голландии будет плохо, потому что сосед такой, что Голландию просто поглотит и сравняет. И Хёзенха, как такой академический человек, профессор хорошего университета, занимавшийся средневековьем и санскритом, вдруг откладывает свои нормальные учёные и серьёзные дела и пишет книжку, по поводу которой он точно знает, что его будут сильно критиковать. Книжка, которая по очень многим критериям несовершенная, незрелая, зелёная, подлежащая критике, но ему некогда, ему хочется предупредить Европу и особенно голландцев об одной вещи. С одной стороны, есть плохая новость, что, скорее всего, через это искушение нацизма придётся пройти, Голландия будет уничтожена, и наверняка многие не устоят перед этим искушением огромной силы, которая поглотит многие порядки.

А с другой стороны, у него в книге развивается тезис, хорошая новость, о том, что, скорее всего, эта вся история с тоталитаризмом не вечная, потому что в Германии исчезла энергия игры. Он пытается показать, что в культуре все инновационные вещи создаются свободными людьми, и в культуре, которая делает ударение на работе, возникает проблема с инновациями, потому что работать можно заставить человека, принудить, просто вынудить работать, приказать работать, но приказать играть невозможно. Играют только свободные люди, и поэтому, если из культуры игра ушла, то, скорее всего, у этой культуры нет будущего, потому что нет свободы и нет инноваций, нет появления новых смыслов. И его главный тезис заключается в том, что нужно перевернуть отношения игры и работы. Принято считать, что работа – это главное, а игра – это то, что делает человек в свободное время после работы.

Он же пытается показать очень простой тезис, что внутри игры, в сфере игры человек создает смыслы, инкубатором смыслов является игра, и он это прекрасно показывает в своей книжке, а внутри работы, внутри какой-то трудовой деятельности люди, пользуясь этими идеями, их разрабатывают, прорабатывают, применяют, используют, все что угодно делают, это очень хорошо, но новые смыслы никогда не рождаются внутри работы. Это его тезис.

И если это так, то переворачивается отношение между игрой и работой. Игра оказывается местом рождения, работа оказывается местом утилизации, потребления, приобретения. И он говорит, что этому восприятию очень препятствует мысль, что игра несерьезна. Конечно, нет ничего более несерьезного, чем бабушка с внуком, играющая в какую-то настольную игру и в это время смотрящая телевизор, вяжущая, еще что-то делающая. Это раздражает даже внуков, им просто деваться некуда. Это как бы пример человека, который играет несерьезно. И, конечно, если вы приедете в Италию, например, вы увидите странный для нас феномен. Там все бабушки и дедушки сутками с внуками играют в карты. Италия - это какая-то странная культура, в которой карточная игра не считается грязной, а считается педагогичнейшей. Чем еще заниматься с детьми, как не играть в карты?

Но играть очень серьезно. Конечно, лучше играть в шахматы, но все-таки самое главное, что серьезность берется из игры. Еще два других очень важных параметра. Параметр второй называется “готовность”. Готовность к действию. Я очень люблю Юла Боглайда, эстонского философа, социолога и теоретика и практика управления и стратегирования. Он является человеком, который строит модели всего, всего на свете. Последний раз, когда я его видел, он нарисовал огромную модель творческого горения, например. Ну, опять, простите, но это очень красивая шутка. Про него говорят, что это единственный в мире человек, который спит с моделями. Ему 88 лет, и я долго не мог понять это выражение, а потом увидел его гостиничный номер, где очень мало места на кровати отведено ему, а вся остальная кровать, а засыпана такими листами ватмановскими, которые изрисованы моделями, моделями всего. Среди этих моделей есть модель творческого горения, но меня в последний раз тоже очень заинтересовала модель готовности.

Он считает, что многие люди, делающие решения, там, стратеги, управленцы, опять люди, которые заняты трансформациями, когда занимаются этим, чаще всего не способны это делать, потому что говорят, что они не готовы. Они не готовы. Надо ещё немного поизучать, поразмышлять, разработать, потому что вот ещё время не пришло и так далее, и так далее. Это называется готовность. Готовность - феномен крайне любопытный. Люди, которые не хотят делать что-то, а надо бы, они никогда не говорят, что мы трусим или не делаем этого. Они говорят, что они не готовы. Вернее, они не говорят, что они не готовы, они говорят по-другому.

Но я слышал, когда говорят, что нельзя так просто думать, надо подумать сложней. Есть люди, которые призывают сложно думать. Это очень странный призыв, потому что можно либо думать, либо не думать. И мышление - это всегда сложная вещь. Обычно человек, начинающий думать, понимает, с чем он имеет дело, и это никогда не просто. Но когда нас призывают сложно думать, что это обычно означает? Это означает неготовность действовать.

И вот эта неготовность очень важна вещь. У Сёрина Киркегора, которого я, готовясь, вспоминал всё время, есть замечательный сюжет наблюдения над людьми, которые очень внимательно и долго читают Библию. Он говорил: “Иногда это похоже на человека, который получил любовное послание от девушки и держит в руках запечатанный конверт и говорит себе: “Но я не могу его так просто разорвать и читать. Вначале нужно изучить марку, потом почерк, потом понять, на каком языке написано, в каком контексте получено письмо, какая служба мне его доставила, как устроена новопошта, как разрезать ножничками, ножом или костяным ножом, чтобы не повредить содержимое. Нужно прикоснуться бережно и постепенно к письму. Нельзя вот так просто взять и прочитать. Складывается впечатление, что человек, который всё это делает, просто не хочет читать.

Потому что если бы он действительно хотел отношений с этой девушкой, он бы нетерпеливо разорвал, пытался там понять хоть что-нибудь и продирался даже бы через самый ужасный почерк. Если человек очень бережно относится к Мессии, скорее всего, он не спешит читать, ему эти отношения не нужны. И Кьеркегор, когда придумал этот пример, он имел в виду своих оппонентов, протестантских богословов, своих друзей, про которых он говорил: “Они так старательно читают Библию во всех деталях, словах, языках, что просто не спешат понимать, потому что, когда они поймут, придётся что-то всё-таки менять в них самих, в их жизни, в окружении.

Поэтому лучше не спешить, лучше бережно”. Вот это главный парадокс готовности, потому что человек откладывает на потом то, что нужно сделать сегодня. И этот феномен очень интересный, потому что фактически он сводится к одному слову: пора или не пора. По-украински это “начать или не начать”. Это роковой вопрос, и роковой вопрос нас всех, потому что всегда очень трудно понять, что это значит: “начать или не начать”, “пора или не пора”. Это чувствует только человек, когда пора, и он трусит или малодушничает и не делает в тот момент, когда пора.

Поэтому возникает тайна времени, не времени, которое мы измеряем часами, а временем, когда появляется кто-то и говорит: “Ну всё, пора, собирайся”. То есть вот слово “пора” как такой призыв к действию, “пора”. И ты говоришь: “Можно ещё чуть-чуть?” “Не, нельзя, надо, надо сейчас собираться”. Означает, что мы можем увидеть, и мы в течение войны были много раз в этой ситуации, когда мы могли видеть, каким образом мы реагируем на это: “Пора или не пора”. И этот режим “пора”, готовности, очень влияет на природу мышления. Бывает мышление, когда я откладываю действия, чтобы еще внимательнее подумать, разложить, проанализировать, учесть все факторы, представить, как оно будет, и тогда не будет ничего. Либо зайти в действие, и, конечно, хорошо бы было в этом действии не быть дураком, а стараться мыслить по-настоящему все-таки, потому что, когда ты действуешь, там все приобретает какую-то другую силу.

И бывает сильное мышление внутри действия и слабое, сложное мышление, которое ты используешь, потому что ты не готов, не готов действовать. Вот Иегова говорит, что хорошо бы было быть готовым ко всему. Ну, например, быть готовым к занимаемой должности, или быть готовым работать по специальности, быть готовым жениться. Быть готовым жениться, вот чувствовать, что ты уже готов, готов, пора. И он говорит, что, конечно, не менее важно быть готовым к пенсии. И к пенсии, быть готовым к пенсии не менее сложно, чем быть готовым к женитьбе. Это также сложно. И, конечно, чемпион в этих готовностях – это быть готовым к смерти. И очень важно, что вот эта готовность на первый взгляд какая-то эфемерная. Если человек не готов, мы никак со стороны это увидеть не можем. Мы просто видим, что что-то не происходит, что-то не делается.

Вот как бы надо бы, чтобы страна изменилась, но она что-то не меняется. Скорее всего, есть всё, кроме готовности. Ресурсы есть, люди есть, деньги есть, готовности нет. И в игре это проявляется. В игре это проявляется, потому что человек, переступая порог игры, тренируется в этой готовности играть. Потому что очень плохо играть, не будучи готовым. И в этом смысле игровая деятельность – это действительно пространство, где я тренирую в себе серьезность и готовность.

Потому что там я вижу, как это работает. И, наконец, третий параметр, очень странный – это терминология Юлу – посвященность делу. Мы очень часто видим людей, которые чем-то занимаются и неплохо занимаются, просто они себя этому делу не посвящают. А все серьезные вещи делались людьми, которые, посвящая себя чему-то, от чего-то отказались, что-то отодвинули в сторону, чем-то пожертвовали, пошли на какую-то аскетику ради того, чтобы это свершилось.

И вот посвященность – это очень странная вещь, о ней еще мы поговорим. И в игре посвященность задает время игры. Если я посвящаю себя игре, просто бросаю себя в игру, я могу эту игру длить, она длится. Если у меня нет посвященности, может быть, была готовность, но ее не хватило, была серьезность, но куда-то пропала, нужно что-то во времени, посвященность. И с этой посвященностью очень сложно, пока мы с друзьями не виделись, меня спросили, что я делал три дня, я сейчас не буду говорить, потому что это будет записано в YouTube, я не могу точно рассказать, какой именно виски мы пили.

Но вот если без деталей, то очень важно, что мы обсуждали, что в английском языке есть коррелят слов “готовность” и “посвящённость”. Это “involvement” и “commitment”. Два слова, которые очень близки и сложно различимы. И один такой мыслитель придумал способ пояснить, чем эти слова отличаются. Когда изготавливается омлет с беконом, то курица в этом проекте “committed”, извините, “involved”, а поросёнок “committed”.

То есть курица проявила готовность, а свинья посвящённость. Тогда мы можем как-то с помощью этого примера видеть отношения готовности и посвящённости. Итак, вот эти три аспекта чего-то: серьёзность, готовность и посвящённость - это три аспекта всякого действия, без которых нет надежды на трансформации чего-либо, любой системы, любой системы. Но если они есть, то появляется шанс. И тогда очень важно понять, как их вот так вместе назвать все, все три, и разглядеть.

Но я сейчас хочу сделать главное заявление, что для того, чтобы эти способности в себе практиковать, нужно упражняться где-то. Есть такие специальные как бы сферы активности, в которых мы упражняем серьезность, готовность и посвященность. И я утверждаю, что это и есть игра. То есть игра – это то пространство, та деятельность, внутри которой мы получаем эти чрезвычайно важные способности, без которых невозможна никакая трансформация. И их как-то надо вместе назвать. У нас сегодня какая-то супераудитория, я не знаю, скажем, я уже отвлекся. Я привык все время разговаривать с друзьями просто очень близкими, которых я знаю в лицо.

Сейчас я, как сказать, в интересном положении. Я с вами разговариваю как с друзьями, а я не знаю, как вы со мной, как вы меня слушаете. Поэтому делать нечего, вам придется терпеть дружеский разговор. Это не всегда приятно. Это не всегда приятно. Но дружеский разговор, он всегда серьезный, по крайней мере. И люди должны быть к нему готовы. Ну и, конечно, посвящены. Сама дружба - это и есть посвящение себя этим людям.

Поэтому у нас жанр дружеского разговора. Если вы не готовы на эти правила, то можете наблюдать, как рыбок в аквариуме, на то, что происходит со стороны. Но, значит, надо Почему я это всё предупреждаю? Я преподаю богословие. Если вот вы не друг, например, вы можете подумать: “Господи, это уже какая-то проповедь, вот это то, что пошло. Тут такая кафедра, как это всё расположено”. И кто-то может подумать, что если будет много богословских сюжетов, я что, в какую-то секту попал? Я вас предупреждаю, это не секта, здесь никто никого не знает. У нас нет цели делать какие-то религиозные действия. Просто все примеры, которые я буду приводить, служат одному: подчеркнуть неотменимую серьёзность всего, о чём мы говорим. Евангелие от Марка, есть 13 глава, сейчас я проверю, точно, 13, 13, самый конец, где Христос уговаривает, Иисус уговаривает апостолов не париться насчёт того, когда придёт Бог.

Они его всяко пытаются, как сказать, уговорить, намекнуть, чтобы он им дал какие-то верные знаки, а он им говорит: «Вот, ну, вы не о том думаете. Надо как-то по-другому обращаться с будущим. Не ждать пророков, которые вам скажут, когда это будет, вот день и час, но, с другой стороны, как-то всё-таки что-то делать для того, чтобы это будущее настало». Я прочту вот такой более-менее развёрнутый фрагмент: «От смоковницы возьмите подобие. Когда ветви её становятся мягче и пускают листья, то знайте, что близко лето. Так и когда вы увидите то сбывающимся, знайте, что близко при дверях. Истинно говорю вам: не придёт род сей, как всё это будет. Небо и земля придут, но слова Мои не придут. О дне же том или часе никто не знает, ни Ангелы Небесные, ни Сын, но только Отец.

Смотрите, бодрствуйте, молитесь, ибо не знаете, когда наступит это время. Подобно как бы кто, отходя в путь и оставляя дом свой, дал слугам своим власть и каждому свое дело и приказал привратнику бодрствовать. Итак, бодрствуйте, ибо не знаете, когда придет хозяин дома, вечером или в полночь, или в пение петухов, или поутру, чтобы, придя внезапно, не нашел вас спящими. А что вам говорю, говорю всем: бодрствуйте».

Вот эта фраза «бодрствуйте, ибо не знаете, когда наступит это время». Здесь слово «наступит время», оно тоже не пустое. Время наступает. Вот я эту точку как-то очень интимно переживаю, то, что заметно в людях, какие-то очень важные черты заметны, когда выясняешь, как они относятся к будущему. Действительно, похоже на то, что люди иногда относятся к будущему как к такой пустой-пустой комнате, которую ты должен чем-то заполнить. Можешь чем-то дельным заполнить, можешь хламом, но все равно мы можем мыслить свое отношение с будущим как отношение людей, у которых есть очень богатое прошлое, ну какое есть, обычно забито битком и чаще всего хламом, но что-то есть, есть какой-то опыт настоящего и перед тобой большое пустое пространство, с которым ты можешь делать все, что хочешь.

Вот такая чистая возможность, которую я могу реализовывать, воплощать, фантазировать, мечтать и так далее. Это одно отношение к будущему. Второе отношение к будущему – это как отношение к тому, что наступает. Мы в Новый год говорим «с наступающим», но в языке есть во всех языках есть это удвоение. Мы говорим либо «будущее», либо «грядущее», либо «майбудне», либо «предешне». И всегда вот для этого предешннего есть специальный режим речи, время, которое приходит или наступает, или заполняет. Время как река, которая приносит эти возможности.

И вот когда мы обсуждаем трансформации, преобразования, это очень разные модели отношения к будущему. В первом случае будущее зависит прямо от нас. Ну, что принесём, то и будет. От нашей способности проектировать, продумывать, соглашаться, не соглашаться. Во второй модели зависит не от нашей способности конструировать, а от нашей способности смотреть и слушать, и чувствовать. Насколько мы точно чувствуем то, как время приходит. Поскольку новое время приходит на птичьих лапках, очень тихо, то это не просто слушание, а прямо прислушивание. Прислушивание или то, что очень похоже на дождаться, или то, что в средневековье называли послушание.

Почему в средневековье? Потому что послушание было очень технической практикой. Например, послушна охотничья собака, которая стоит в напряжении, прислушиваясь к взлетающей на охоте, вот-вот взлетающей птице. И в этот момент прислушивания она статуарно стоит, не шевелится, уши напряжены, тело напряжено, все мышцы напряжены, просто ее нет, она вся, внимание, и готовая броситься.

Вот эта точка, со стороны кажущаяся статической, а изнутри кажущаяся, являющаяся предельным напряжением и действием, предельно динамической, и есть то состояние, которое называли послушание. Послушание как прислушивание. И вот это вот прислушивание к будущему возможно, конечно, только в пустой комнате не к чему прислушиваться. Что там можно выслушать? Можно прислушиваться к наступающему будущему, к наступающему или преднешнему. И тогда очень многое зависит от того, я прислушиваюсь или нет, потому что знаки времени, они могут быть очень тихие. И тогда вот эта способность человека прислушиваться называется, здесь называется «бодрствуйте».

Но «бодрствуйте» — это не когда человек очень сильно хочет спать, но щипает себя и говорит: «Не спи, не спи». Это как я сегодня в поезде полтаву. Вот это не бодрствование. Бодрствование — это что-то свежее, что-то такое, что похоже либо на эту собаку, либо на какую-то… на свежесть весны, на прислушивание с большим любопытством к тому, что наступает.

И вот это состояние бодрствования очень трудно описать. И если подвести кратко результат первого тезиса, то я хотел сказать следующее: что когда мы ищем такое бодрствование, свежую готовность слышать, видеть и отвечать, такое бодрствование, то оно предполагает три аспекта: серьёзность, готовность и посвящённость. И эти три аспекта явно сейчас в дефиците.

И если мы спрашиваем себя, откуда их брать, сам вопрос берётся от того, что мы очень сильно хотим не просто измениться, а поменять большие системы, поменять культуру, поменять страну и так далее. Если мы говорим о таких порядках задач, то придётся присмотреться к тому, кто меняет. Взять его неоткуда, пригласить на работу неоткуда, его нужно воспитать, этого человека.

И когда мы говорим о воспитании, речь идёт об этих трёх вещах, которые с одной стороны эфемерны, с другой стороны являются серьёзнейшими, важнейшими роковым образом. Поэтому бодрствуйте, это главная характеристика. И тогда вопрос, где мы это берём? Ответ: в игре. В игре. Многие пытаются это найти на работе. На работе этого нет. На работе эти вещи не возникают. Мы всё время там призываем всех людей: соберитесь, будьте готовы, ну давайте уже, будьте серьёзны. Но, увы, там это не возникает. Оно возникает в другом месте, а используется на работе.

Вот столько, сколько накоплено в одном месте, столько переносится в другое. Это место называется игра. Это задаёт вот то, что было на экране написано. Первый полюс - игра. Теперь нужно пойти в творчество. В творчество. О чём мы говорим, когда говорим о творчестве? Есть такой психолог, психотерапевт великий Морено, который создал психодраму. Он отличал четыре театра в человеческой жизни, четыре сцены, и сильно отличал две: креативность и творчество. Казалось бы, это одно и то же должно быть. Есть креативные люди, знаете, есть креативные люди, как бы вам их описать. Однажды я приехал к другу, у него дочка была такая, очень одаренная девочка, которая любила делать поделки. И он сказал: “Александр Семенович, а там Машенька, она, вы понимаете, что моя дочь Машенька, она очень креативная девочка?” И потом так подмигнул, сказал: “Я надеюсь, вы отличаете креативность и творчество?” Я говорю: “А в чем проявляется креативность Машеньки?

Она все порезала на снежинки. Вот есть такие дети, они очень как бы креативны, они все портят. Ну, не, портят - это сейчас лишнее слово. Они делают очень милые вещи, поделки, открытки, там весь дом завален какими-то макраме, аппликациями, какими-то продуктами креативности. Но это не творчество. Это не творчество. Конечно, вот эти вещи лучше не путать. Я так сказал сейчас, как будто креативность - это плохо. Это неплохо, но игра - это не про креативность, это про творчество.

Поэтому нам надо понять, когда мы говорим “творчество”, на что мы вообще посягаем? На что мы посягаем? Я, когда это говорю, я всегда имею в виду книгу Бытия, первую главу Библии, где Бог творит человека. Он не только там человека творит, Он там всё творит за шесть дней. И вот в этой истории сотворения всего особый день, конечно, был день шестой. В этот день, я думаю, даже для Бога было многовато всего, что Он сотворил за шестой день.

И когда Он сотворил, как вы помните, после каждого дня Он говорил, вернее, там не сказано, что Он говорил, Он увидел, что всё хорошо. Бог сказал, что всё хорошо, хорошо. И только когда человека сотворил, сказал: «Хорошо весьма». То есть вообще очень хорошо. Он как бы сам себя удивил. Бог сам себя удивил, крепко удивил тем, что получилось. Как бы получилось очень неплохо. Очень неплохо – это не то слово. Весьма хорошо получилось.

И вот что же у него получилось весьма хорошо? Книга Бытия, первая глава, описывает это творение любопытным образом. Давайте просто прочтём, наконец, тут, раз уж Библия передо мной лежит. Немного затянуто, но зато красиво. Написано: «И сказал Бог: сотворим человека по образу нашему и по подобию нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И дальше тут благословение. Но, конечно, следует заметить, что когда Он говорит, что сотворил человека, Он имеет в виду мужчину и женщину вместе, что человек – это мужчина плюс женщина в первой главе книги Бытия. А во второй – это будет уже сложней конструкция, но нас сейчас это не очень интересует. Гораздо существеннее, что Он задумал человека по образу и подобию, а сотворил только по образу, и подобие исчезло.

И написано: «сотворим по образу и подобию», и сотворил Бог по образу Своему, по образу Божию сотворил их. Исчезло слово «подобие». Библеисты это очень по-разному толковали, но, скажем, в христианской, византийской традиции точно, как бы нельзя сказать, что консенсус, но очень много, огромная группа богословов это интерпретировала так, что человек – недоделанное творение, когда замысел не совпадает с реализацией. Человек как бы сделан наполовину. Он сделан таким образом, что в нём есть образ Божий, в каждом из нас есть этот образ Божий, а подобия пока нет. Богу хотелось бы, чтобы человек был подобный, но это подобие предоставлено, достигается человеку самому. Человек должен реализовать это подобие. Может реализовывать, может не реализовывать. Тогда это будет очень печально, прежде всего для Бога.

Но задуман человек по образу и подобию, сделан по образу. И это означает великую весть о свободе человека, об участии свободы в деле творения. Вот это несовпадение образа и подобия, это, конечно, ключевой момент, потому что в зазоре между ними появляется новое понимание свободы. И в этом смысле европейская традиция с самого начала, не в какой-то там эпохе просвещения начинает песня свободы, а она существует только потому, что есть песня о свободе. Человек понимается как такого рода существо, которое способно свободным образом участвовать, принимать участие в творении.

И если человек, например, реализует подобие, то оно будет. Если он не реализует свободным образом, то не будет, и никто не сможет заставить. Я очень люблю формулировку свободы, принадлежащую Макарию Египетскому, основателю вообще монашества, одному из двух основателей монашества в Египте в четвертом веке. Макарий Египетский однажды так, как сказать, провозгласил: «Человек, ты свободен, свободен настолько, что даже Бог, что если ты захочешь упасть, то даже Бог тебе не сможет помешать». Точка. Это совершенно новая и более-менее оглушительная новость для античного мира, потому что мы, наверное, все слышали пословицу, потому что слишком красивая латинская пословица: «Согласного судьба ведёт, несогласного тащит». Как-то христианство приходит в мир, в котором люди уверены, что если на небе написана твоя судьба, то как бы ты себя ни вёл, всё равно всё сделаешь, как надо.

Вот всё, что тебе предписано, ты сделаешь. И уйти из этой, как бы, начертанности на небесах никак невозможно. И вдруг появляется какая-то новая совершенно история. Ты свободен, свободен настолько, что если даже захочешь упасть, то Бог тебе не сможет помешать. Что это значит? Обычно мы думаем, что у свободы есть какие-то положительные в основном свойства. Если я свободен, я свободен делать что-то великое, прекрасное, действенное, могущественное.

На самом деле свобода гораздо более трудная вещь, в которой очень понятно, что когда Бог идёт на сотворение свободного, Он рискует. Это тот случай, когда слово «Бог» и слово «риск» не конфликтуют. Бог рискует, и риском является именно человеческая свобода, потому что это та сфера, в которую Он не хочет вмешиваться. Ему зачем-то нужно свободное существо, и из библейского текста мы знаем зачем, потому что только свободное существо способно любить. Если человек не свободен, он не способен к любви, если свободен, то способен к любви. И поэтому, если нам нужен любящий, то нужно терпеть свободу. И слово «терпеть» здесь не случайно, потому что для, скажем, европейского, христианского аспекта, для христианской традиции свобода человека равносильна появлению исторического времени как терпения Божьего. История существует потому, что Бог терпит. Если бы Он был нетерпелив и каждый раз, когда человек нарушает правила, Он наказывался немедленно, то тогда никакой бы истории не было.

Это была бы не свобода, а очень условная свобода. Это не свобода была бы. Раз сотворён безусловно свободный человек, то приходится терпеть и каким-то другим способом строить отношения со свободным. То есть свободный, например, может не знать о том, что существует любовь, он её должен открыть. Он может не знать, что он к чему-то призван, он должен открыть своё призвание. А всё время, пока он не открыл, он будет жить как получится, иногда выживать, иногда бояться, иногда защищаться, что-то будет делать.

Но нужно какое-то время, чтобы он открыл, что есть отношения свободных. Отношения свободных называются любовь. Но Богу нужно человека в эти отношения как бы пригласить, увлечь, заманить, как-то сделать так, чтобы он почувствовал вкус отношений любви. И вот то, каким образом он этого достигнет, очень напоминает игру. Очень напоминает игру. Потому что он появляется, зовёт. Ты можешь зов расслышать или не расслышать, можешь прикинуться не слышащим, можешь прислушаться и расплакаться от того, что не расслышал.

Но зов — это то, что Бог позволяет себе в отношении со свободными. Вы помните эту историю, когда Адам и Ева справились со своей задачей и уже всё поели, что было надо, и чувствуют, что что-то им неудобно от их обнажёнки, что-то пошло не так, и они не понимают, что именно. Бог начинает вести себя очень странно. Он ходит по саду, как Диоген, зная, где находятся Адам и Ева, задаёт единственный вопрос по саду, так, я не знаю, шёпотом или громко спрашивает: «Адам, где ты?» Что этот вопрос значит, если Бог знает, где Адам? Что это за способ спрашивать вообще? «Адам, где ты?» Вот, конечно, этот сам вопрос настолько великий, «Адам, где ты?», что люди не всегда понимают его величие. После того, как появились мобильные телефоны, мы все теперь понимаем величие этого вопроса, потому что до изобретения мобильного телефона люди никогда этот вопрос не задавали.

Это очень странный вопрос, спрашивать другого человека: «Ты где?». Ну вот там, куда ты звонишь, он там и есть, никак не в другом месте. Чудо локализации. Он именно там, куда ты обращаешься. А когда появился мобильник, оказывается, это главный вопрос. Вопрос есть, но ответ очень таинственный, не всегда можно понять, где именно этот человек. И, короче, мы теперь, наконец, после изобретения мобильной связи, можем оценить силу этого вопроса: «Ходит Бог и спрашивает: «Где ты?» И что это за вопрос такой? И Адам начинает как-то… Ну, вот он, короче говоря, у них начинается разговор. Уже даже неважно, какой там дальше разговор. Интересен вот этот момент готовности или неготовности отвечать. На что это похоже?

Это очень похоже на то, как мама что-то на кухне готовит, например, она дома с маленьким ребёнком, который играется, это значит, там очень шумно. И вдруг наступает зловещая тишина в комнате. А маме туда нельзя идти, потому что она страшно занята, она тут делает свои суперважные дела, а там что-то очень тихо. Что она делает? Она кричит там: «Петя!» И там начинается шум. Это значит, что всё нормально. Петя включился. Я очень люблю Винни-Пуха.

Есть такой философский трактат, Винни-Пух и все-все-все, великий трактат по аналитической философии. И там есть страшно интересный момент. Простите, есть такая книга, шуточная, конечно, называется “Пух и философы”. Вы, наверное, сталкивались с таким глуповатым жанром учебников по истории философии, когда там история философии за 30 секунд. Ну, 3 минуты хорошо, это чтобы подробнее разобраться уже, чтобы войти в детали, в нюансы. Вот, значит, есть такой жанр.

И вот есть прекрасная книга “Пух и философы”, где вся история европейской философии рассказана через Винни-Пуха. Я, когда эту книгу впервые в книжном магазине увидел, взял с полки, думаю: “Ну, понятно, то, что там есть досократики, античная философия, это ясно. Но тут я вижу, написано: “Винни-Пух и Хайдеггер”. В этот момент я очень напрягся, думаю: “Вот интересно, где там Винни-Пух включил в себе режим Хайдеггера?” Я открываю на этой странице, читаю, и, о чудо, этот момент есть.

Потому что главное понять одну из важнейших категорий в хайдеггерянской мысли - это “nothingness”, как переводят по-английски, ничтожность, ничто, ничего, ничто. И там Кристофера кто-то спрашивает: “Кристофер, а что такое ничто?” И он говорит: “Ну, знаешь, вот когда играешь, а мама зовёт: “Кристофер”. Вот в тот момент, когда ты что-то делаешь, она тебя спрашивает: “Кристофер, что ты делаешь?” Ты говоришь: “Ничего”. Это не значит, что ты ничего не делаешь.

Вот то, что ты делаешь, это и есть ничто. И так он вводит очень сложную тему ничтожности в философии Хайдеггера. Ну, короче говоря, возвращаясь в эту точку призыва, когда Бог зовёт, зная, где эти люди, а люди что-то отвечают, что он делает? Он играет. Он играет так, как будто прочитал притчу Григория Савича “Сковороды” под названием “Крыльцо”. Вот просто он, вот в каком-то смысле эта первая игра, это то, чему посвящают себя люди в раю. И, кстати, и до грехопадения, и после.

Но вот что интересно, почему Бог играет с человеком? Потому что это единственный способ взаимодействия со свободным. Ты не можешь ему приказать, потому что что он должен выполнять? Он же свободный. Ты не можешь не обращать на него внимания, потому что это жестоко, ты его любишь, а он ведёт себя как дурак. Или как в фильме Кустурицы: папа тебя любит, а ты папу бесишь. Батько, смотри! Сколько раз тебе говорили: “Не заважай меня, когда я играю!” Татко тебя любит, а ты его бесишь! Это как бы базовые отношения папы и ребенка. И значит, что ему остается делать? Ему остается играть, ему остается звать и слушать какой-то ответ.

И это такая проигра. Я очень люблю Данте. У Данте есть идеальное описание людей в раю до грехопадения. Это стих, который находится в чистилище, в том месте, когда Данте проходит экскурсию. Его экскурсоводом является загадочная девушка Мотельда, проводница по земному раю, которая ему описывает земной рай, вот как раз то место, где люди жили, и она ему говорит, что тут было до грехопадения. И чтобы вы поняли, что я к Данте отношусь так же серьёзно, как к Библии, «Чистилище», глава 28, стих 1, 96. Стих 96, она говорит: «Виною людей пресеклась та пора, и превратились в боль и в плач по старым, безгрешный смех и слакая игра». Когда Матильда объясняет, чем люди в раю занимались вообще, они занимались безгрешным смехом и сладкою игрой.

Сейчас мы не будем пояснять, почему игра сладкая, всё-таки это очень важно. Сладкая – это значит привлекательная, на самом деле, всё очень просто. Поэтому в Ветхом Завете очень странные вещи сладкие. Это, конечно, очень неполиткорректное прилагательное, потому что все люди сейчас знают, что сладкое – это очень вредно. И, конечно, самая горькая новость Ветхого Завета, что в Царстве Небесном всё будет сладко. Мы так много тренируемся, чтобы отказаться от сладкого, что это, кажется, нас сильно разочарует. Там не будет перчёного, харчо, специи. Там будет сладкое, и там будет даже закон сладкий.

Если вы почитаете Ветхий Завет, там буквально так написано часто, что закон твой сладок. Не справедлив, не точен, не чист, не мудр, а сладок. Сладок – это значит привлекательный, он манит. Но, Господи, сколько люди прилагают усилий, чтобы научиться вести себя так, как будто их сладкое не манит. В Италии есть ресторан из трех этажей: Ад, Чистилище, Рай. Называется «Божественная комедия». На первом этаже жарят мясо, и там полно людей. На втором этаже там такое: салатики, салатики, там тоже нормально, тоже забито чистилище. А наверху пастичерия, сладости, тортики всякие, джелатерия, вот это все, там никого, потому что это супер вредно. Это, конечно, самая главная большая ересь современности, что люди отучают себя от сладкого. Еще хуже только ересь, что все считают, что совершенные тела – это худые тонкие тела.

На самом деле в раю все сферические. И на земле не сразу люди понимают, что надо стремиться к сфере. И только наиболее отчаянные, последовательные люди взяли на себя, как бы это сказать, не смелость, а дерзость идеала. И близки к форме шара. Короче, это рай, мы в раю. Там шары, смеются все время и сладко играют. Это главное состояние человека. А потом, после грехопадения, чем они занимаются? Ну, работают, конечно. И, конечно, в поте лица, там, и все такое. И поэтому, смотрите, с этими образом и подобием получается, что в человеке есть эта разница образа и подобия. Бог очень хочет, чтобы человек был подобный, но заставить не может. Заставить не может, потому что свобода безусловна.

Поэтому Богу приходится терпеть, но терпение не в смысле вот так вот из последних сил, у Него много Как выражается терпение? В игре. Он зовёт и призывает, а человек делает с этим, что хочет. И в конце концов есть много времени для того, чтобы открыть то, что человек счастлив в игре. И поэтому вот это базовое райское состояние игривости, оно очень важно. И поэтому, когда мы играем, мы каким-то образом чувствуем то, что чувствовали люди в раю.

Но это чувство – это не конец истории. Если мы его чувствуем, дальше с этим надо что-то делать. И вот вводится эта пара образа и подобия. С образом Божиим как будто бы все понятно. Вот в немецком языке очень красиво: Bild – это образ, Bildung – образование. Русский язык это унаследовал, украинский язык пошел по другой линии, через osvitu и так далее. В украинском мы что-то делаем со светом, но интересно, что немецкая традиция Bildung – это скорее проступление образа через то, что есть.

То есть внутри каждого из нас есть образ Божий, его осталось только реализовать. То есть есть что-то, что мы должны проявить, сделать явным, пройти путь образования, выявить тот образ, который в каждом из нас есть, пока мы живые. У нас есть время для того, чтобы это сделать. Есть люди, которые его разрушают, есть люди, которые его не знают, есть те, кто очень сильно стараются и проявляют. И тоже очень важно, как он проявляется, но сейчас не будем. Главное, что есть такая задача проявить то, что есть. Проявить то, что есть. И, конечно, защитить. Проявить и защитить. А вторая задача заключается в том, чтобы реализовать, наконец, это подобие.

Вот интересно, что для того, чтобы реализовать подобие, помогает только моя свобода и это самое прислушивание, бодрствование. Я должен прислушаться к тому, что Бог как бы хочет, но зависит только от того, сделаю я или нет. И вот то, что человек делает, достигая подобия, это никогда не существовало до того, как я пришёл в мир, каждый из нас. То есть каждый из нас, реализуя подобие, привносит в мир какую-то инновацию, ради которой он сотворён. И человек может страшно увлекательно достигать образования, но так и не приступить к инновативности.

И здесь очень важно, что достигая подобия, я не просто реализую замысел Божий о себе, а я ещё и реализую тот мир, которого бы не было без моей свободы. Таким образом, когда мы начинаем серьёзно говорить про инновацию, про появление чего-то нового, не просто про проявление хорошо забытого старого или проступание вечного, а создание чего-то такого, чего действительно не было и ниоткуда не следовало, того, ради чего я появился, вот через это я достигаю богоподобия. И очень интересно, что когда мы становимся амбассадорами Бога, проявляем Божественное в мире, в этот момент в мир входят инновации.

Это очень сильное заявление, оно означает для многих людей переворот образа религиозности как таковой. Потому что для многих людей религия – это что-то про традиции, про то, что было, про сохранение древнего. Верующие люди очень любят говорить, что они не изменились уже, как сказать, 2000 лет они не меняются. Мир меняется, а они нет. Я не знаю, знаете ли вы таких людей, но я вырос среди людей, которые уверены, что то, как они живут, существует 2000 лет. И сколько ни доказывай, что этого не было 2000 лет, никого не убеждает. Они верят, что так и было.

То есть мы часто веру и религию связываем с поддержанием тех порядков, которые были испокон веков. И тут вдруг какая-то разворачивается другая странная перспектива, потому что получается, что тот Бог, который говорит на первой странице Библии, это Бог, который говорит о другом. Он говорит человеку: «Когда ты видишь новое или вступаешь в зону новизны, я там, я в этом новом». И Бог – это Тот, Кто приходит как новизна. Если в жизни происходит неслыханное обновление, случается что-то ни на что не похожее, то, что впервые, в этот момент я могу сказать: «Со мной Бог». Это совсем другое ощущение. Бог — Тот, Кто повторяется через устойчивые формы, и Бог, Который вламывается через новизну. Конечно, вы можете спросить, откуда я это взял. Я не знаю, спросите ли.

Но достаточно пророка Исаии, который однажды говорит, вернее, через него Бог говорит: «Вот, Я творю всё новое, — говорит Он людям, — разве вы и этого не хотите знать? То, что Я творю мир таким, какой он есть, — ладно, вы не знаете. Но если уже новое, о новом речь идёт, почему вы и этого не хотите знать?» — обращается он к людям. И, конечно, когда появляется книга под названием «Новый Завет», это не значит, что это какое-то обновление, это значит, что это сама новизна, как присутствие Бога.

То есть европейская традиция появляется на сцене мира с этой такой непростой новостью, что быть человеком означает привносить инновации, привносить инновации и реализовывать подобие. Причем тут игра? Все-таки я потерял одну тетрадку, сейчас, извините, извините. В 20 веке один великий философ Гадамер написал очень толстую книгу под названием “Истина и метод” для того, чтобы пересмотреть самые глубинные философские концепты и предпослал книге, конечно, поэтическое предисловие, чтобы пояснить главную интригу времени, то, вокруг чего развивается его мышление. Эта интрига посвящена игре. Стихотворение Ринке из предисловия к философу, стихотворение, стихотворение, которое философ берёт как ключ к пониманию современнейшей философии. “Покуда ловишь мяч, что сам бросаешь, всё дело в ловкости и в череде удач.

Но ежели с извечною играешь, которая тебе бросает мяч, и с точностью замысленный бросок тебе направлен прямо в средостенье всей сути, так мосты наводит Бог, осуществляется предназначение, но мира не твоё. Конечно, ключевая строчка последняя про то, что есть как бы стихотворение о том, что есть два типа игр: игры, в которых мы подбрасываем мяч и сами же ловим, сами бросаем и сами ловим, это более-менее утомительные игры, это игры для, как сказать, для выходного дня. Так люди часто читают книги, говорят: это очень сложная книга, там надо много думать. Есть такие книги, где такие хорошие книги, когда написано точно так, как я думаю.

Это очень приятные книги. Люди научились так читать, что вкладывают в тексты то, что сами туда положили, а потом закрывают глаза и через какое-то время читают и находят свои собственные мысли. Говорят: «Какой мудрый автор». Вот это известная как бы петля, из-за которой люди перестали читать. Они какое-то время наслаждались тем, что попало вкладывают свои мысли, потом их там находят, достают и говорят: «Вот она, моя мысль. Надо же, Кьеркегор в 19 веке жил, а думал, как я». Это же очень приятно.

И это игры в мяч, когда ты подбросил, поймал, подбросил, поймал. Ну, иногда это приносит радость, но недолго. Недолго. Вот Ринке говорит: «Есть второй тип игр, когда мяч бросаешь не ты, а в тебя бросают. И когда тебе удается этот мяч поймать, а бросают именно в тебя, то в этот момент ты чувствуешь, что, во-первых, это какой-то уникальный мяч, он прямо для тебя, в тебя, тебе посвящённый.

И когда ты ловишь, первое, что мы ощущаем, что это моё призвание. Вот это то, ради чего я родился, вот мяч я поймал, это моё призвание. Но в этот момент, он говорит, самое великое понимание, которое нас догоняет, это понимание того, что в этот момент, когда я поймал, осуществляется, конечно, предназначение, но мир, а не наше. В этот момент сам мир делает проворот, мир поворачивается, и через точку моего призвания мир действительно меняется. И за это отвечает слово «подобие».

И если мы удержим эту прекрасную программу, что каждый из нас несет в себе две возможности: с одной стороны, в каждом есть образ, который мы должны реализовать, с другой стороны, стоит попробовать заняться достижением подобия, реализацией подобия. Вот эти две активности приводят к тому, что возникает два дополнительных языка. Один язык – это про идентичность, про то, кто я, вечный «я» с образом, который я должен реализовать. А второй язык – про трансформацию мира и себя, который называется подобие.

То есть человек – это тот, кто удерживает идентичность и открыт трансформации. И так задаются два типа игры: мяч, который я сам себе бросаю и ловлю – это очень интересная игра. Но есть поинтереснее, покруче, когда через игру осуществляется предназначение не мира, но моё. И тогда ключевая вещь, что если мы говорим о так понимаемых образе и подобии, то очень важно понять всё-таки пару традиция – новация. С ней что-то надо сделать. И у Малера есть прекрасное суждение, которое тянет прямо на татуировку, что есть два понимания традиции. Традиция – слово, дословно – это передача. Что мы передаём, когда говорим, что передаём традицию? И он говорит, что традиция – это не сохранение пепла, а передача огня. В моей жизни, как взрослого человека, у которого появились дети, так скажем, в моей истории педагогических приключений эта фраза сыграла, ну, такую прямо роковую роль. У меня дети очень последовательно и честно и бескомпромиссно ненавидели ходить по музеям.

Я не знаю, повезло ли вам с детьми, но я не знаю, это особая прерогатива мальчиков, может, девочки более сговорчиво ходят по музеям, я не знаю, но у меня с детьми была настоящая битва. Я какое-то время не мог понять, в чем дело. Я думал, что мне не хватает каких-то риторических возможностей. Наверное, нужно повеселее говорить: «А пойдем в музей?» И ты видишь, что человек мрачнеет и говорит: «Может, не сегодня?» «Ну, хорошо, хорошо».

И вот это, значит, достигало иногда просто таких роковых, рокового накала. Например, город Кембридж. Ты думал, что сейчас приедет твой сын, и вы вместе пойдете смотреть первого динозавра в истории человечества. Боже ты мой! Представляете, первый динозавр, коллекция Чарльза Дарвина, каких-то тварей странных, какие-то коллекции. Говоришь: «Ну что, музей?» Ответ: «У меня сегодня много домашки в школе задали». И, короче говоря, я как-то не понаслышке знаю, что детям не нравится ходить в места дорогого пепла. Самый прекрасный дорогой пепел человечества, то есть понятно, что были великие люди, они нормально зажигали, они подожгли почти всё и получилось великое искусство. Оно лежит по кучкам, все люди эти умерли уже, висят какие-то продукты жизнедеятельности и дети реально не понимают, зачем их привезли на такое хорошо организованное кладбище.

И вдруг в какой-то момент я вижу эту фразу Малира и как-то все встало на свои места, потому что здесь загадка есть, потому что взрослые не видят этого пепла, взрослые видят что-то другое. Что мы видим? И Малер все поясняет, он говорит, что если во мне сегодня огонь есть, огонь жизни, вот прямо сейчас он есть, тогда я начинаю ценить пепел, потому что я понимаю, что вот точно такой огонь, который во мне сейчас, был раньше и привел вот к такому результату. Я начинаю ценить пепел других эпох. Если во мне сейчас огня нет, я не могу оценить самые важные и значительные вещи. Поэтому, если я хочу ребенку передать страсть к музеям, например, и культуре, я должен передавать не пепел, а передавать огонь.

И если мне удастся передать этот огонь, и он откроет этот огонь, то ему сразу станут интересны все музеи мира. И вот это сработало. Это сработало. Сработало ровно в тот момент, когда оказалось, что традиция – это не передача пепла, а передача огня. И вот эта передача огня приводит к тому, что противопоставление традиции и инновации очень глупое. Это не настоящая позиция.

Потому что настоящая традиция – это всегда способ передать инновационность. Вот этот огонь будущего, огонь жизни, из которого рождаются все инновации. Это не оппозиция, это просто одно и то же. Это две стороны одного и того же огня, который мы все хотим передать близким людям или даже дальним людям. И это очень важно, потому что тогда оказывается, что игра - это то, что в себе содержит некую, как говорят, консервативную форму. Есть то, что очень устойчивое, лучше не менять правила игры. Самая странная вещь во всех древних играх, когда люди пытаются поменять правила.

Если вы заглянете в любой справочник по шахматам, вы увидите этот бардак в каких-то космических масштабах. Там шахматные доски на троих, на шестерых, на 24, потом шахматные доски, как они называются, сказочные шахматы, где есть не только хорошо известные нам фигуры, но есть верблюд, например, потом какие-то там еще твари. В общем, иногда люди практикуют такую странную ересь, которая заключается в том, что если ты хочешь создать что-то новое, измени правила. Я не знаю, вы придерживаетесь этой ереси или нет. Люди очень верят в то, что если поменять правила, то мы сразу станем свидетелями какой-то невероятной новизны. Обычно так не происходит. И лучше всего это видно именно в играх, в которых правила очень жестко заданы. Шахматы - это образец совершенно наглядный. Все правила зафиксированы.

И если ты хочешь пережить драму игры, то не занимайся правилами. Прими правила и твердо им следуй. И тогда, может быть, что-то получится. Вдруг вспыхнет огонь игры. Поскольку наша битва за огонь, то оказывается, что во всякой такого рода игре есть эта оппозиция правил и огня. Но на самом деле самое интересное начинается в тот момент, когда мы видим, что эта оппозиция ложная. Она на самом деле не оппозиция, это оппозиция понарошку.

Потому что тогда, когда игра происходит, там есть две эти вещи: четкое, неукоснительное следование правилам и импровизация, инновация, рождение новизны, уникального личностного почерка игры, того огня, который в этот мир никогда не приходил, а пришел именно с этим игроком. Вот это удержание двух аспектов игры очень важно. И эта ересь существует в очень разных видах, и нужно ее проследить.

Например, в прошлой жизни я был физиком, и я знал людей, которые считали, что чудес не бывает, потому что в мире есть законы природы. Я не знаю, может, вам знакома такая ересь, может, среди нас есть какой-то выдающийся представитель этой ереси, но их, правда, все реже и реже встретишь, но я не знаю, с чем это связано. Мне кажется, что это связано с тем, что мы вступаем в религиозную эпоху.

Вот лет 30 назад было здорово жить, было много атеистов, можно было поговорить об интересном. Например, были взрослые люди, которые считали, что Бога нет. Сейчас пойди найди тот ножичек уже. Недавно мне YouTube подарил встречу из пучины Интернета, выплюнул мой диалог в Политехническом институте Киевском с выдающимся атеистом Евграфом Каленьевичем Дулуманом. Я надеюсь, что в этой аудитории немного людей, которые помнят, кто такой Евграф Каленьевич Дулуман. Это был такой старик, который еще во временах Хрущева ушел из семинарии и посвятил себя профессиональному разгрому верующих. Такой профессиональный атеист. И вдруг мне однажды сказали: “Вы не хотите поговорить с Евграфом Каленьевичем Дулуманом?” Я как-то не думал, что он еще живой, но мне сказали: “Ну да, вот можно поехать в Киевский политехнический институт, а там товарищи организуют диспут”. Меня слово “товарищ” не напрягло. Напрягло только в тот момент, когда я зашел в зал. Оказалось, что Киевский политехнический институт захвачен товарищами из Коммунистической партии Украины. Там просто руководство партии работало на кафедрах, и они организовали такой идеальный диспут, как сказать, верующего с атеистом.

И вот, значит, один из таких аргументов обычно, который тогда можно было слышать, но сейчас многие люди тоже так думают, что если есть законы природы, то при чем тут чудеса? Надо просто выявить эти законы, ну и как-то следовать этим законам. И тогда все, например, предсказуемо, можно знанием пользоваться. А чудо – это что-то не очень понятное. И я сейчас собираюсь вам показать, что это ложная позиция, так же, как и позиция традиция и инновация ложная.

Вот такая же ложная позиция – чудо и правило. Чудо и правило. Опять, в шахматах это видно, как во всякой игре. Если ты хочешь пережить чудо игры – это не значит, что ты должен нарушать правила. Обычно есть такое подростковое творчество, оно быстро проходит, но оно бывает в определенном возрасте. Иногда подростковое длится 3 секунды, но оно есть у всех людей. Это когда тебе кажется, что если ты сломаешь все правила, то ты будешь страшно оригинальный. В этот момент тебе удастся себя заявить Вселенной от того, что ты сломал правила. Конечно, гениальность не в том, что человек ломает правила, а в том, что он благодаря правилам вводит в мир что-то уникальное. С литературой это очень простой пример. Ни один нормальный человек, и тем более гениальный, для того, чтобы сказать что-то гениальное, не нарушал правил грамматики языка, на котором он говорит. Если там, я не знаю, Тарас Григорьевич Шевченко пишет по-украински, он не собирается нарушать правила грамматики.

Он ни одного правила не нарушает. Поэтому учителя так рады, потому что можно на его примерах пояснять грамматику, что он не собирается нарушать. Более того, нам удается хоть что-то понять в его тексте только потому, что он следует правилам. Когда речь идёт о писателях, поэтах, о людях, пользующихся языком, для нас это очевидно, что уникальное сообщение приходит именно благодаря тому, что человек соблюдает те правила, которые приняты в языке.

Но почему-то, когда мы переходим от языка к физике, смотрим за окно и видим законы природы, мы говорим: «Ну, там же законы», мы почему-то не можем себе представить, что Бог в этом мире, ну, хотя бы как гений, хотя бы как гений, Он что-то нам говорит. И когда Он говорит что-то уникальное, Он тоже не собирается законы нарушать. Более того, благодаря законам у нас появляется шанс понять, что Он нам говорит. И тогда оказывается, что чудо и закон – это не противоположность. Чудо достукивается до нас только потому, что есть законы. И можно сколько угодно это читать, об этом думать, но практиковать это можно только в игре. Практиковать это можно только в игре, потому что в игре эти два начала нерасторжимы. И я увидел уже трех людей, которые смотрят на часы, меня это пугает. Я собираюсь сказать еще две очень важные вещи и перейдем к обсуждению.

Это похоже на правду? Сейчас, где мои часы? Господи, сколько тут ненужного хлама сейчас. Да, нормально. Нормально? Да, да, все в порядке. Все в порядке. Сейчас я собираюсь сделать чрезвычайно важное утверждение. Оно заключается вот в чем. Когда в 20 веке появились такие “апостолы игры” Хёйзинга, Гессе, Толкин, Льюис, вот эти все сказочники, не говоря уже о богословах игры, появились Томас Манн, масса людей появилась, которые считают, что выход из тоталитарного кошмара только один: “серьёзная игра” или “игра по-серьёзному”.

Вот как только они появились, важно понять, почему всё ещё есть люди, которые этому тезису сопротивляются. В христианской культуре существует такое широко распространённое убеждение, что христианство не любит театр. Театр — это тоже игра. Существует такое мнение, что христианство враждебно к театру. И оно основано на очень интересной предпосылке. Христос, когда ругался, у Него были такие минутки, когда Он говорил о людях что-то очень резкое, вот самое резкое, что Он мог себе позволить, Он называл людей лицемерами. Лицемеры – это в Его устах самое ужасное, что можно сказать, и по-гречески эти лицемеры – это ипокрити, игроки, актеры. И из-за этого сложилась целая традиция понимания того, что актерство – это плохо.

Но речь идет, конечно, не об актерстве как о чем-то плохом, а о плохом актерстве. В подтверждение того, что это не так, есть традиция христианских истоков игры и театра. Вот поразительно то, что… Я об этом тоже на первой лекции говорил, но сейчас я хочу этот тезис развить, что в самые трудные моменты европейской истории возникал театр и возникал именно из христианской традиции. В украинском контексте, например, святой Димитрий Тупталу, который ещё называется Димитрий Ростовский, потому что он умер в Ростове, но был могилянцем, епископом, деятелем революции Петра Могилы. Этот святой Димитрий был одним из родоначальников театра. И барочный театр, он, собственно, тем и знаменит, что он рождается в лоне этой христианской инновационной традиции. И меня больше занимает другой сюжет, как рождалась Европа.

И сохранился документ начала III века, 200 год с хвостиком. Первый письменный источник о христианском мученичестве. Это сказание о двух женщинах Перпетуи и Фелицетати, которые понесли мученическую смерть в Карфагене в начале III века. И сохранился текст, в котором описывается судебный процесс. Есть вдова Перпетуя, есть беременная Фелицетата, которая рождает ребенка в тюрьме. Это две молодые женщины, которые арестованы за то, что они стали христианками. Идет судебный процесс, согласно которому их бросят зверям, как бы в игру. Это не просто приговор, а приговор к игре жестокости. А в это время с ними их учитель Сатур или Сатир, философ, который открыл для них христианство, и поэтому он вместе с ними. И Сатиру снится сон, видение, красота которого в том, что это одно из первых видений, в которых описан рай.

Ну вот просто представлена некая визуализация райского состояния. Он видит трон, на котором сидит царственный старик с белоснежной бородой и встречает наших героинь Перпетую и Фелицитату и говорит им во сне, это до казни, он говорит: “Вы там хорошо играли, там на земле вы хорошо играли, играли серьёзно, хорошо и серьёзно это одно и то же, вы хорошо играли, теперь идите и играйте”. И сопровождает их в сад.

Вот по-латыни эта фраза звучит: “Идите играйте” (ite et ludite). Её надо написать. Так это пишется. “(ite et ludite)”. Дословно “(ludite)” – играйте. Отсюда “homo ludens” – человек играющий. Идите, играйте. В переводах это настолько резко звучит, что всячески это заменяли другими словами. Например, в переводах церковнославянских, в русском переводе писали: “Идите и ликуйте”. Тоже неплохо, но игра уж исчезла.

Вот это понимание того: “Идите и играйте” возвращает к тому, чем человек занимается, вообще говоря, в идеальном состоянии. Он играет. И “Идите и играйте” – это точка рождения христианской цивилизации через мученичество. В общем-то, можно сказать, сейчас я такую вещь говорю наглую, просто там в зале присутствует Владимир Владимирович Прокопенко. Ну, ничего скажу. Ничего скажу. Если очень грубо говорить, то для античной философии как практики жизненной, как жизненной практики, было очевидно, что философия - это занятие душой, а работа с телом, вернее, труд, физический труд, это что-то, про что философствовать не нужно, потому что этим занимаются рабы. Труд - это что-то про добывание еды, ну, добывание того, что нужно тебе для поддержания жизни. Для того, чтобы быть счастливым, нужно заниматься душой.

И философия как практика души - это не то же самое, что труд как практика добывания чего-то насущного. И так возникает оппозиция философии как практики себя и работы, физического труда как добывания условий существования. В нашей терминологии это противопоставление игры и работы. И в общем-то Хёзенга бы как-то даже согласился, что само это противопоставление работает.

То есть античная философия тоже в каком-то смысле отправляет выделенное условное пространство игры, например, в сад, играть по правилам, играть таким образом, чтобы открыть для себя мышление как способ счастливого существования и так далее. То есть философия - это такая апология игры для античного мира. А работа, как добывание хлеба насущного, это что-то за пределами. И про это кто-то другой должен подумать, но не философы. В общем-то, в этой же традиции пока perpetuae felicitatum, когда это говорит. Они говорят: “Ну, в раю люди играют, поиграли на земле, и теперь играйте, играйте в том саду, в который вы попали”. Проходит какое-то время, и V-VI век наступает. Случается ещё один поворот внутри христианской цивилизации. Поворот, который определил судьбу христианской цивилизации, отношение к труду, отношение к производству, отношение к цивилизационным практикам. Появляется святой Бенедикт Нурсийский, и рождается традиция, бенедиктинская традиция. Эта бенедиктинская традиция мыслит себя через другой девиз. Появляется девиз: «Оре, оре, эт лаборе». Лаборе, извините, лаборе. Ух и почерк. Лаборе.

И переводится это: «Молись и трудись». Появляется слово «труд» в девизе ордена. Святой Бенедикт Нурсийский до 20 века был святым покровителем Европы, потому что считалось, что это человек, заложивший европейский фундамент. Кто он? Он человек, который отвечал за то, что он решает философскую задачу, потому что он с друзьями ушёл из Рима в горы для того, чтобы открыть путь счастья, то есть решить философский путь, решить философскую практику.

Но он уже был христианин, и поэтому он считал, что христианство добавляет в философскую практику один очень важный элемент. Христианский Бог трудится, потому что преображает мир. Есть история преображения мира. Этот Бог не просто трудится, он ещё и воплощается на Рождество и буквально сам собой меняет материю этого мира, тоже трудится. И поскольку Бог трудится, то труд можно рассматривать не как достижение на пропитание, на жизнь чего-то, не зарабатывание на жизнь, а можно посмотреть на труд как на духовную практику соучастия человека в преобразовании мира. И тогда оказывается, что физический труд может быть духовной практикой. И происходит ещё один поворот. Если первые поколения открыли игру как путь мученичества, вернее, мученичество как путь, который возвращает к игре, к райской игре, то потом происходит ещё один поворот, когда мы уже уяснили себя, что в центре игра, но теперь с этой игрой мы заходим и в работу тоже. Если в работу привносится этот элемент игры, то работа становится не добычей насущного, а инновационной сферой, через которую рождается новая цивилизация, новые практики строительства, сельского хозяйства, астрономии, образования.

И из бенедиктинских монастырей выходит новая Европа. Вот эта цивилизаторская роль поворота в отношении к труду, она очень важна, потому что в начале мы с вами начинали с того, что мы увидели, как из игры рождается та серьезность, которая позволяет человеку жить всерьез. А потом, если мы этот поворот в себе делаем и принимаем Бога как серьезность, готовность и посвященность, если мы все это уже принимаем, то из этого трансформируется сама работа. Она перестает быть добыванием и становится тоже одной из практик, благодаря которым мы становимся соучастниками в трансформации мира. Для того, чтобы работа стала инновационной практикой, нам надо переоткрыть игру. Поэтому, когда мы говорим о трансформациях, это очень серьезное заявление, серьезнее сделать не могу, когда мы говорим о будущем Украины, будущем Европы, будущем нашей семьи, и понимаем это будущее как не то, что было, а что-то существенно иное, мы должны спросить себя, кто этот человек, который намерен это будущее осуществлять. Не может же человек старый делать новые вещи, поэтому нужно понять, откуда он берет ресурс.

Вот из сегодняшнего, что я сегодня говорил, следует, что этот ресурс следует искать в игре, поэтому нужна федерация шахмат. Дальше еще один маленький вопрос: как выглядит этот человек, который все лучше и лучше играет, и чем ему могут помочь шахматы? Кто такой этот шахматист? Долгое время шахматы понимались как метафора отношений человека и Бога. Это великий сюжет в искусстве, если опять за 30 секунд, то я не буду ничего рассказывать, посмотрите в Википедии статью «Шахматы в культуре». Там много иллюстраций литературных, живописных и так далее.

Это очень известный сюжет о том, как смерть или дьявол играют в шахматы с человеком. Это очень удобно, потому что одно дело, когда смерть приходит внезапно, там даже некогда пострадать. Это нехорошо, потому что пострадать - это как минимум, хотелось бы еще и поговорить. Откуда-то надо взять время, откуда-то надо взять время в этой внезапности. И всегда появляется образ шахмат, как смерти, играющей с человеком. Когда человек застигнут смертью врасплох, единственное, что он может попросить смерть сыграть с ним шахматами.

Это очень важный момент сказал. Я сам наконец понял, зачем играть в шахматы каждый день. Потому что если вы очень плохо играете, это значит, что смерть очень быстро выиграет. А пока мы играем, она обычно, как в европейской традиции, есть такой сюжет, заключающийся в том, что обычно она соглашается поиграть. И в шахматах же ей можно очень долго тянуть. Такой итальянский футбол, знаете. Когда смотреть скучно, а игрокам даже весело.

Потому что голов никогда не будет больше в футболе. Это как бы футбол больше не про это. Он про то, как не пропустить. И шахматы - это прекрасная возможность поговорить со смертью. Смерть всегда согласна играть. Конечно, самое великое произведение на эту тему - это фильм Бергмана “Седьмая печать”, 1957 год. Если вас угораздило прожить жизнь и ни разу этот фильм не увидеть, сейчас не вздумайте никому об этом говорить, придите домой и посмотрите. Это один из величайших фильмов на Земле, прямо первые 10 фильмов человечества. “Седьмая печать” и очень важный, актуальный для нас фильм, потому что рыцарь возвращается домой после крестового похода, где он совершил все мыслимые и немыслимые подвиги, приходит домой, а там чума, и он встречает смерть, одна из самых страшных смертей в мировом искусстве, и с этой смертью он играет в шахматы, и он возвращается домой, переживает всё: любовь, стыд, творчество, всё на свете, и параллельно играет с ней в шахматы, играет с ней в шахматы.

Вот очень с давних пор, по-моему, с века 14-го в европейском искусстве этот сюжет существует устойчиво, изображён в массе произведений искусства, когда смерть или дьявол играет с человеком в шахматы, или там Мефистофель с Фаустом и так далее, и так далее. Смотрите, что в этой игре важно? Что должен понять человек, который играет в шахматы? Одна из таких, как бы, есть две линии понимания. Первая линия понимания - это понять, что ты фигура на доске жизни. Есть некая великая игра, в которой ты всего лишь фигура, и ты должен научиться взаимодействовать с другими фигурами и так далее.

Например, в эпоху Французской революции шахматы казались таким учебником по воспитанию достоинства третьего сословия буржуазии. Там как бы все стоят, все сословия на доске, и очень важно увидеть, как не обойтись без третьего сословия. И существуют шахматные учебники, где показывается, что шахматы учат человека пониманию того, что любая фигура важна, и кем бы ты ни был, у тебя есть миссия внутри игры. Это такая концепция, как сказать, для меня вообще очень печальная. Если все, что мы можем понять из шахмат, это понять, что мы фигура на шахматной доске, которой там играют и что-то разыгрывают. Гораздо более вдохновляющей операцией или возможностью является представление себя в роли шахматиста. Шахматы открывают перед человеком удивительную возможность понять, что он не просто фигура. Мы, конечно, фигуры, это ясно, но мы ведь не просто фигуры, мы еще и шахматисты.

И увидеть жизнь не как отстаивание интересов одной фигуры, а как участие в такой большой игре, в которой самое главное расслышать музыку игры, а не выяснить судьбу отдельной фигуры, это совсем другое качество. И вот очень важно увидеть, что шахматы создают новую субъектность в человеке. Когда пчела летает над лугом и собирает старательно все необходимое для меда, если бы она думала, это, конечно, я говорю очень обидную для пчел вещь. Однажды в Кембридже я оказался на обеде с человеком. Там, когда ты сидишь на хай-тейбле в колледже, сидишь, рядом с тобой сидят непредсказуемые ученые. Ты никогда не знаешь, с кем тебя посадят.

И вот так вышло, что я оказался… Ну, там надо и вежливо не говорить с человеком напротив тебя, а говорить с тем, кто справа, слева, по чуть-чуть. Обязательно нужно поговорить, с кем бы ты ни оказался. И вот я уже поговорил чуть-чуть с экономистом, поворачиваюсь, говорю: «А вы чем занимаетесь?» И этот человек мне говорит на чистом английском языке, даже я понял, он говорит: «Я занимаюсь мышлением дождевых червей». Я, по-моему, потерял способность к поддержанию разговора, я спросил, единственное, на что меня охватило, я спросил: “И что, мыслят?” Он сказал: “У них есть нервная цепочка, по которой распространяются сигналы”. И после этого он мне долго рассказывал, как именно эти сигналы распространяются. Он сказал: “Ну, в конце концов, мозг - это просто скопление этих сигналов, и надо просто понять, как один сигнал распространяется.

А дальше дело техники. Просто умножить сигналы на миллиард миллиардов, и мы получим что-то получим”. Но это была такая встреча, знаете, на уровне чуда. Если бы я встретил принца и снежную королеву, я бы меньше удивился. Но рядом я видел человека, который изучает мышление дождевых червей. Поэтому ничего удивительного нет, что есть люди, которые изучают мышление пчел. И, конечно, пчелы, может быть, и не мыслят, но говорят, как мы все знаем. Они танцуют и передают информацию, и все такое. Есть язык пчел. Поэтому, если бы пчелы задумались над тем, чем они занимаются, то они, наверное, страшно рады, когда они собирают мед. Там что-то строят, собирают, вот это вот полезное, забивают вот эти штуки, которые мы покупаем, и что-то такое с чрезвычайно ценное делают. И, конечно, пчелы бы, скорее всего, не догадались бы, что пока они собирают вот это дельное, вкусное и, конечно, сладкое, что очень важно в нашем контексте игры, пока они собирают сладкое, они в это время еще там что-то на лугу опыляют.

И вот эта большая система существует только потому, что они делают что-то такое, что они не замечают, потому что у них какие-то там волоски выросли, и обычно они неопрятно выглядят. Вряд ли они воспринимают это как ценность, когда они пыльцу на себе носят. И вот представьте себе пчелу, которая в какой-то момент полета или, я не знаю, отдыха на лотке вдруг осознала, что пока она собирала мед, в это время она опыляла сад.

Вот этот переход – это то, что, я думаю, я надеюсь, переживает шахматист за шахматной доской. Когда человек начинает играть и думает, что мы фигуры, в какой-то момент с ним происходит вот это вот «хоп», как пчела, которая поняла, он понимает, что мёд это, конечно, прекрасно, но на самом деле всё это ради вот этой большой игры делается. И в этот момент рождается тот, кто может родиться за шахматной доской. Игрок. Игрок игры, которого следует отличать от супергероев, к которым мы привыкли.

То есть мы думаем, что герои культуры – это супергерои из Marvel. Какие-то такие люди со сверхспособностями, просто способностями, подкачанные, закончившие 25 сертифицированных программ, обросшие дипломами. Вот такие люди – это супергерои, которые будут заниматься трансформацией мира. А они вообще не так выглядят. Вот эти люди, которые способны к трансформации, похожи на пчелу, которая вдруг осознала, что она опыляет луг. В этот момент ее сертификаты не для чего, потому что сертификаты она получала по классу качества меда, способности быстро и далеко лететь и много нести.

То есть она какие-то развила в себе скиллы, но это вообще не про то было. Вот в этот момент рождения игрока мы должны заметить, что этот игрок не супергерой, а кто-то другой. Мне очень нравится слово протагонист, потому что в Харькове есть бар протагониста. Я в Харькове давно не был. Это мой родной город. Я там давно не был. Одна из самых ностальгических историй — это бар протагонист, который сделали теперь мои друзья. И странно, что я с ними познакомился во время войны, а не тогда, когда я в этом баре был. Логотип бара очень простой. Это два кружка, расставленные по вертикали. Так, две точки. И я их спросил: «Ребята, а почему такой логотип?» Они сказали: «Ну, это очень просто. Когда человек начинает говорить от себя и только от себя, на письме это обозначается двоеточием. Ты ставишь две точки, открываешь кавычки, а потом говори».

Вот эта способность говорить от себя на письме выражается двумя точками. И поэтому главный герой нашего времени – это не Супермен из Marvel. Это человек, который умеет ставить две точки. И с этого момента сказать: «Я начинаю». Вот этот человек, который начинает действие, серьезное, с готовностью и посвященностью, где-то формируется в культуре. Моя гипотеза заключается в том, что он формируется в игре, такой прекрасной, как шахматы, когда он перестает отождествлять себя с фигурой и понимает, что он тот, кто движет этими фигурами, а не сама фигура. В литературе это очень важный прием. Наверное, вы знаете, что бывает так, когда мы даем слабину и читаем художественное произведение, потому что нам нравится себя отождествлять с каким-то героем.

Это очень тупая ошибка чтения, но очень распространенная. Люди могут позволить себе такую слабость. Читать для того, чтобы найти симпатичного героя, конечно, похожего на меня. У нас у каждого есть такая книга в запасе, когда мы говорим: «Господи, как хорошо написано! Вообще так похоже!» И это одна модель чтения. Вторая модель чтения, когда все в романе не очень, а роман прекрасный. Почему?

Потому что там разыграна великолепная партия. И так появляется новый герой, протагонист. И игра – это есть пространство, которое формирует героя трансформации. Смотрите, я, кажется, все сказал для начала. Только еще одну вещь, которую я повторяю, потому что это до сих пор не стало такой очень устойчивой, твердой темой. Мы уже понимаем, может быть, что через игру мы открываем самые главные вещи, благодаря которым трансформации возможны. Очень важно, что играем не только мы, но и Бог. Он тоже играет. Он не притворяется, Он не понарошку играет, а по-настоящему играет. И тогда надо спросить, где это написано, что Он играет. Конечно, это написано в книге Притчей Соломоновых, когда описывается София, Премудрость Божия. Слово «София» — это та самая София, которая в слове «философия», в философии — это та самая мудрость, с единственной поправкой, что это стали понимать христиане как практическую мудрость.

И вот эта практическая мудрость ведёт себя крайне странно в Библии. Этот фрагмент, который нельзя скрыть на лекции об игре и творчестве, потому что в восьмой главе книги Притчей сама София от себя лично, как протагонист, описывает, чем она занимается: «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони. От века я помазана (помазана – это посвящена), от начала, прежде бытия земли. Я родилась, когда ещё не существовали бездны, когда ещё не было источников, обильных водою. Я родилась прежде, нежели водружены были горы, прежде холмов, когда ещё Он не сотворил ни земли, ни полей, ни начальных пылинок Вселенной. Когда Он уготовлял небеса, я была там. Когда Он проводил круговую черту по лицу бездны, когда утверждал вверху облака, когда укреплял источники бездны, когда давал морю устав, чтобы воды не переступали пределов его, когда полагал основания земли, тогда я была при Нём художницей и была радостью всякий день, веселясь перед лицом Его во всё время, веселясь на земном кругу Его, и радость моя была с сынами человеческими. Здесь, вот в этом переводе, в синодальном, два разных слова перевели как “веселясь” и “веселясь”.

На самом деле там сказано “танцуя и играя”. То есть, премудрость Божия участвует в мире, разумность, разумность мира со стороны Бога участвует как веселье, игра, танец и искусность. И вот то, что делает София, это и есть серьёзность. И поэтому, когда мы спрашиваем себя, что значит быть разумным, что значит быть мудрым, что значит обладающим практической мудростью, для того, чтобы всё это увидеть, мы должны присмотреться к Софии. Я в Киеве сейчас живу рядом с Софией, поэтому часто там бываю, и много времени мы там провели с друзьями в разных компаниях. Поразительно видеть, что и когда это закладывалось в тысяча пятьдесят первом году, и когда это восстанавливалось вперёд от Петра Могилы до Мазепы, вот эта тема Софии, которая, с одной стороны, нам нужна во всей её серьёзности, мудрости, а с другой стороны Софии, играющей, танцующей, веселящейся и искусной, это было то, что приводило в мир этих деятельных, субъектных, взрослых людей, которые ко многому готовы.

Поэтому я этот сюжет сюда привожу для того, чтобы опять очертить горизонт того, на что мы решаемся, когда внутри себя говорим, что я надеюсь, я надеюсь, например, увидеть победу или я надеюсь стать свидетелем победы. Когда мы говорим эти простые слова, что мы победим, нужно отдавать себе отчет, что мы входим в эту зону софийности, которую нам не миновать.

То есть либо мы вот это можем и можем этого субъекта родить в культуре, и тогда у нас появляется возможность наступающего будущего, наступающего будущего, либо мы переживаем глубокий кризис. Вот всё то, что нужно для того, чтобы этот субъект родился, скрывается в возможности, тайне и глубине игры. И мы не говорили о тысяче одной игре. Понятно, что мир-игра многообразен.

Но совершенно удивительно и здорово, что мы входим в тему игры через шахматы. Сейчас это очень, слава Богу, становится популярным уже и в массовой культуре. Понятно, что какие-то большие вещи без шахмат не делаются. Сегодня мы об этом много говорили. В Киеве есть молодой педагог Александр Димарёв, с которым, когда я познакомился, оказалось, что он, кроме того, что он прекрасный учитель, он ещё и человек, который сделал шахматное сноуборде основным предметом в одной из школ. И написал книжку «Выхование шахами». И книга замечательная. Это молодой человек и такая как бы восходящая звезда украинской педагогики. Однажды я оказался в школе в Тбилиси, в частной школе в Тбилиси, где чемпионка мира по шахматам в каком-то возрасте и в какой-то категории работает школьной учительницей. Вы знаете, что грузинская школа шахмат – это выдающаяся женская школа.

Это страна, в которой женщины почему-то играют в шахматы не так, как во всех остальных странах. И вот я видел школу, в которой во всех классах это основной предмет. И сегодня в Полтаве особенно это не звучит эксцентрично, потому что в каком-то смысле это такая очень визийная вещь, что мы начинаем разговор о софийности и будущем, имея в виду шахматы. Спасибо. Это страшно, вот то, что сейчас происходит. Ровно столько, сколько Дима сказал. Дима, с точностью до секунды. Конечно, я до утра.

Давайте поговорим. Если есть вопросы, говорите немедленно. А нужен микрофон? Наверное, нет. Могли бы привести пример, где измена отношения к игре как к явлению привела к взрыву цивилизации? Вот это. Смена эпох. Да, этому посвящен Хьюзинга. То есть здесь надо приводить либо очень много примеров, либо не приводить вообще, но вся книга Хьюзинга именно про это.

То есть он делает ставку на то, что ему удастся показать, что вот все начинается с игр в поэзии, в военном деле, в политике, в экономике, в религии. Что на самом деле, почему так сегодня я много о Боге говорил, потому что всегда нужно оценить как бы растяжку игры. Мы готовы принимать игру как что-то детское или, например, то, что происходит в мире животных. Там, например, котенок играет, котенок играет, все маленькие зверята играют. Когда-то появилось великое стихотворение, когда поэтесса наблюдала, как умирающий котенок, не наблюдала, а была внутри этого события. Умирающий котенок, у которого не было сил, когда на него упал лучик света просто из окна, он начал лапой играть с зайчиком. И для нее это было начало просто огромного метафизического наблюдения о том, что пока жизнь есть, она играет.

Это может быть самая глубокая характеристика жизни как таковой. Жизнь она не про выживание только, она и про игру на краю. И в этом смысле, конечно, играет не только человек, а это свойство живого. Когда мы говорим о человеческой игре, субъектной, инновационной, именно человек делает игру местом инноваций и местом будущего. Местом будущего. Это прерогатива человека в этой истории, потому что он создается по образу и подобию. И человек - это тот, кто может, играя, открыть игру в другом качестве. То есть, играя как все, как все живое, он открывает то, что может сделать только человек и Бог. Он может предъявить новое. Это та форма игры, которая нас занимает.

Вот Хёзинган написал для этого книгу. Он извиняется перед учеными, что она не строгая, и собирает примеры из всех культур, чтобы убедить, что вы не найдёте ни одной точки рождения чего-то, в которой бы не было переоткрытия вот этого призыва “давай поиграем”. Вот это тишина, конечно. Угу, скажите. А скажите, пожалуйста, вот вопрос я сразу в контексте скажу. Вот, например, в украинском языке есть два слова, обозначающие любовь. Ну, то есть “коханя” это любовь. И мы используем такое тоже слово многогранное “игра”.

Но мне представляется, что, по крайней мере, есть два способа играть. Один способ - это когда ты играешь на достижение цели, то есть играешь, чтобы выиграть. Не то чтобы прямо победить, но выиграть. Разные мотивы бывают. А другие, как говорится на сленге, когда играть просто по приколу, то есть меня захватывает эта игра. Я думаю, что, чтобы глубже задать вопрос, но яснее, например, вот музыка, музыканты играют, да, вот есть два вида как бы игры музыкальной. Одна - это симфонический оркестр, там, конечно, каждый играет по-своему, ну, у них есть нюансы, для этого есть дирижер, чтобы как-то сплочать, да, а другое - это джаз-бенд, когда они играют, слушай, ты прикольно там на басу, да, дергаешь, дергаешь, вот я буду подстукивать еще, вот бочку ввожу в игру. Импровизация. Импровизация, да, и они как бы, слушая друг друга, подыгрывают друг другу.

То есть один вид игры, когда как бы есть правила, и мы соблюдаем, ну пускай с некоторым авторством, а другое, ну тоже есть правила, в принципе, созвучия, да, чтобы не было какофонии, но тем не менее мы эти правила придумываем на ходу, и это игра, часть игры. Как бы можно было это разделить или вот? Можно бы было. Я делал несколько разделений в выступлении. Различать можно бесконечно. Игр, конечно, тысяча одна. И Витгенштейн, великий Людвиг Витгенштейн, который ввёл понятие «языковые игры», он начинал говорить об играх с констатации, что игры настолько разнообразны, что искать общее – это очень унизительное дело. Можно согласиться с тем, что ничего общего и нет, потому что что может быть общего между игрой котенка с солнечным лучом, игрой в шахматы, игрой на музыкальном инструменте и тысячей других еще игр. Или, например, игрой колеса, когда он на ней хорошо закреплено.

Мы говорим: колесо играет. Вот что общего? Может быть, это просто разные использования одного слова. Когда я говорил об игре, я пытался обозначить какие-то контексты игры. Вот, ну и этот пример про симфоническую музыку и импровизацию, джаз, это, конечно, очень хороший пример. Но очень важно, что и там, и там есть порядок, и там, и там есть договорённость. И очень опасно думать, что творчество начинается с нарушения правил. Скорее всего, нарушения правил полезны только в том случае, когда мы осознаём правила. Для осознания правил, конечно, стоит их пошевелить, чтобы понять, что они есть вообще.

Но никогда не удавалось создать ничего гениального с нарушения правил. Это такое очень сильное утверждение, потому что оно очень даже некорректное, оно очень пафосное, но все равно нужное, потому что мы в трудное время находимся. Я уверен, что появится много людей, которые будут думать, что они внесли вклад в трансформации, потому что им удалось разрушить кое-какие правила. Я уверен, что из этого не рождается ничего нового. Правила разрушаются, но их не разрушают. Это значит, меняют игру. одно на другую. Но, короче говоря, вот мне кажется, что игра, которая становится этим огнем смысла, она предполагает, что есть и правильное правило, благодаря которому этот смысл до нас доходит.

Потому что сказать, что он есть, это ни о чем. Главное сделать так, чтобы он был и до нас дошел. То есть коснулся нас и позволил нам быть причастными. Вот в музыке есть минимализм, и есть такое явление — «Киевский авангард». Там есть такая колоссальная фигура Валентина Васильевича Сильвестрова. И минималистическая музыка — это очень особая музыка, когда, кажется, убираются существенные вещи и остаётся совсем мало, например, отдельный звук, а не какая-то сложная история.

Вот остаётся совсем мало. И однажды я присутствовал на репетиции, когда музыканты репетировали Сильвестрова, и для музыкантов, которые играют сложную музыку, минимализм — это близко к мучению. Ну, ты можешь Моцарта играть, а тут тебе поставили партитуру, где ты сидишь со скрипкой, так внимательно смотришь, так делаешь: «Пи». Потом сидишь ещё 20 минут: «Пу». И всё надо делать очень внимательно и не вздумать звук дать не тот чуть-чуть. Я был вот на концерте месяц назад, там очень все здорово играли Грабовского. Камерный оркестр играл Грабовского. И дирижёр рассказывает, все были в восторге. Дирижёр выдающийся, Наталья Пономарчук. И она говорит: «Вы представьте себе, я дала слабину. Там в начале произведения контрабасист должен был играть противный, бесчеловечный звук. На музыкальном языке это значит без вибрации.

А он же человек, он же мастер, он умеет давать вибрацию. И он как мастер дал вибрацию. В зале люди сидели, почти никто ничего не услышал. Сидел один ученик композитора, композитор, который подошёл и сказал: “Вы всё испортили. Что вы наделали? Что это за вибрация была в начале одной ноты?” Он вот так пальцем сделал. И она, дирижёр, комментирует: “Да, это моя ошибка. Я, как дирижёр, должна была его натренировать”. Она говорит: “Но я же человек. Мне тоже нравится человечная вибрация”. И поэтому я решила: “Ну, хочешь играть, давай уже, никто не заметит. Одну нотку с вибрацией можешь дать?” И тут же появляется человек, который говорит: “Что вы делаете? Вы разрушили всё произведение. Там всё дело в этой бесчеловечности первой ноты контрабаса. Никто так на контрабасе больше не играет”. Короче, никто не заметил, а человеку было в тот день печально, контрабасисту и дирижёру великому. И, короче, я застал момент, когда вот одному скрипачу было мучительно, мастеру, играть синхронно.

И он не знал, что в зале сидит Валентин Васильевич. Он не знал. А Сильвестров, он такой, как сказать, защитник музыки, защитник игры. Играешь - играй. Уже надо серьёзно играть. И этот музыкант в какой-то момент так немножко психанул, и когда музыка затихла, и он говорит сам себе под нос: “Ну, тут совершенно нечего играть”. И вдруг подлетает Сильвестров и говорит ему: “Ну и что, что нечего играть? Зато есть что слушать. Сиди слушай”.

И вот эта сама мысль, что музыкант на сцене должен сидеть и слушать, не играть что-то там не слушая, а слушать. И что если ты не слушаешь, что ты собираешься играть вообще? Ты после этого не музыкант вообще. И вот это возвращение музыканта не в мастерство, а в прислушивание, то, с чего мы начинали, в бодрствование. В бодрствование. На этом построена, вообще говоря, любая музыка.

Но вот то, что он делает, он делает какие-то специальные меры, чтобы ничего, кроме бодрствования, не осталось. И главное, его книга называется, композитор книгу написал, «Дождаться музыки». Он её не сочиняет, он её не конструирует, он её дожидается. То есть его усилие в том, чтобы дождаться. А просто так люди, не дождавшись, умирают. Они просто не ждут, поэтому ничего не происходит.

Вот эта точка, она принципиальна, потому что внутри игры серьёзность игры определяется этой вещью. И там правила не менее важны, чем огонь, сам огонь. Не знаю, пояснил ли, простите. Да, да, о, нормально. Я хотел бы услышать ваше мнение. Игра до изобретения шахматной машины и игра сейчас с машиной, она выиграла или многое потеряла? Потому что многие люди спорят на эту тему. Я задал вопрос. Да, спасибо. Да, да, конечно. Хороший вопрос. Слушайте, у меня просто иллюстрация из другой немножко области, но мне кажется, ровно об этом. Всегда, когда появляется сильное разрешение, в искусстве происходит перелом.

Вот когда появился фотоаппарат, живопись сильно изменилась, потому что исчезла необходимость использовать живопись для протоколирования реальности. И поэтому появляется нефигуративное искусство, авангард и так далее. Есть такая гипотеза, конечно, совсем неоднозначная, что одной из причин трансформации искусства послужило изобретение фотоаппарата. С шахматами какая-то подобная история. То есть, Гаспаров проиграл в машине.

Вот этот момент, он что делает с шахматами? Он их закрывает или открывает новую эпоху? Как мы видим, что-то открывает, но надо понять, что. И мне очень нравится история человека, который жив до сих пор. Это как на перстне, это не про это, но он священник в Австралии, который по ночам фотографирует звездное небо, чтобы обнаружить новые звезды через телескоп. И он хорошо провел жизнь. Это странная его способность, позволившая ему найти, умножить в несколько раз арсенал сверхновых, которые знало человечество. И благодаря ему очень многие вещи открылись. А потом появился такой злой гений Перельман, который компьютеризировал поиск сверхновых через автоматическое фотографирование неба. И берут интервью у этого священника. Его спрашивают: «Ну как ваша жизнь изменилась после того, как любой дилетант, любитель умеет найти сверхновую с помощью несложной программки, которую можно купить в астрономическом магазине?

Что вы про это думаете?» Он сказал: «После того, как изобрели эту программку, я без программки нашел еще несколько звезд». И тогда оказывается, что мы сталкиваемся с чудом настоящей игры, когда оказывается, что как будто бы ты побежден, но на самом деле игра открывает в себе не то что второе дыхание, а какой-то настоящий исток. И это настоящее чудо, потому что до компьютера мысли о том, что компьютер победит игру, они были как такой нависающий апокалипсис.

Но когда искусственный интеллект действительно научился выигрывать Каспарова, оказалось, что в шахматах какие-то другие возможности оказываются более важными, более значимыми, и игра не закрывается, а открывается в ином качестве. И таких, конечно, примеров сейчас очень много, и я думаю, что это даже дело не в примерах, а просто в новой эпохе определенной.

Потому что мы начинаем в игре ценить не то, что ценили раньше, а какие-то другие свойства. Да, пожалуйста. Александр Семёнович, Вы в одной из лекций рассказывали немножко про Порталврия. И для меня это звучит как такое приглашение государства поиграть в такую большую игру. Расскажите ещё немножко про это. Не знаю, я боюсь этого Портала. Она, кстати, появилась уже, да, кнопка? Появилась кнопка? Я слышал, что появилась, но она мне просто не нужна. Ей пользуются в основном родители сейчас. Там что-то про образование. Я ещё не проверил. Вы проверили или нет? Ну, Дия — это диснесть и я, так? А, извините, видно, как бы анархизм просыпается в самый неожиданный момент. Мама мне. Это как можно обыграть державу, которая играет с корпленными картами? Не играть. Неинтересно. Не, очень интересно. Я просто из Харькова. Очень интересно. Меня всегда поражали люди, которые говорят: «Ну и что, что он мошенник?

Он же когда станет мэр, он станет лапочка». Это же очевидно. Мы все верим, что все мошенники мира станут лапочками сразу, когда их изберут мэрами. А он что-то не стал лапочкой. Ну, стал, конечно, лапочкой, но в другом смысле. Но, будучи мёртвым, победил живых на выборах. Это, конечно, не каждый может. Но хорошо, если вы знаете, что это мошенничество, а вас интересует серьёзная игра, то зачем тратить свою жизнь на несерьёзную игру? Это просто несерьёзная игра. Есть серьёзные игры.

Зачем играть в несерьёзные игры с мошенниками? Я сейчас не говорю там всё государство, я говорю о конкретных людях. Ну и я бы так не обобщал, там вся держава там и так далее. Но держава и я - это большое пространство. Видите, держава и я. Мне бы хотелось, чтобы было “диснести я”. Это была бы нормальная кнопка. И, конечно, мрия и я, мы тоже пытались расшифровать. Там тоже так написано. И, я. А что такое мр? Как вы думаете? Мрачно звучит. Мрачно звучит. Мы подумали мразум. Мразум и я. Такая тоже, знаете, драма между тем входить в круг или не выходить в круг. И там начинаются разные игры. Одним словом, я не знаю, что делать с этой кнопкой. И так, конечно, придумано, но удивительно, что этим занимается всё то же министерство. У нас происходит, я хотел бы о философском тезисе сказать. Мне кажется, очень существенном.

Мы угодили в культуру, обладающую одним поразительным свойством. Его надо осознавать. Не то, что оно плохое или хорошее, оно требует осознания. Мы считаем значимыми только статистически вероятные тенденции. Все поисковые системы так работают. То, чего больше всего, оно всплывает. И есть опасность, что мы начнем качество связывать с чем-то наиболее распространенным, потому что поисковая система будет давать большее количество пяти звездочек каким-то вещам, и мы их будем выбирать. Меня недавно удивило, что какое-то такси, “Уклон”, по-моему, меня отправило в отстой, и я не мог понять, что происходит. Обычно мы думаем, что мы оцениваем, а нас тоже оценивают. Если ты пять раз не поставил, понравился ли тебе водитель, то тебя больше не допускают в первую очередь, и ты можешь такси ждать часами и не понимать, в чём дело, в Киеве закончились такси, а на самом деле ты пять раз не оценил водителя. Иди, играй серьёзней, нажимай.

И что происходит? Мы живём среди статистических потоков, и у нас возникает искушение думать, что то наиболее ценно, что обладает статистическим весом. Мы придаём ценностную весомость тенденциям. И поэтому в качестве аналитиков будущего, футурологов, появляются аналитики тенденций. Тенденции таковы, что ближайшие сколько-то лет Украина будет вынуждена делать то-то, то-то и то-то. На это всё один очень умный человек, Сергей Сергеевич Аверинцев, отвечал так: «Пока мы строим мосты над реками, это очень важное дело, реки меняют своё русло». Это, конечно, не означает, что надо прекращать мостостроительство, но вообще очень глупо строить мост над рекой, которой уже нет. А статистические аналитики говорят: «Ну как же нет, когда есть? Вы посмотрите, всё шло к тому, что здесь полноводная река, но её просто нет».

И в этот момент очень важно увидеть, что это не хорошо и не плохо, просто под вопрос ставится вторая вещь. Она означает такое, что всё настоящее редко. Если мы что-то выбираем, то, как правило, это редко. Чем больше оно нами ценимо, чем более любимо, тем исключительнее эта вещь. И тогда оказывается, что внутри этих статистических полей и тенденций мы не видим редкое. Мы не видим редкое. А игра, между прочим, это зона редкого, редчайшего, того, что случается здесь и сейчас, случается только с тобой. Конечно, статистически можно обработать результаты побед, можно проанализировать все тренды, но важно заметить, что исчезает эта зона публичного присутствия редчайшего. Вот, например, искусство в музее – это публичное присутствие исключительного. И тем самым настоящего, если вы настоящим называете исключительное, а не наиболее распространенное. Пожалуйста.

Сейчас проверим, давайте. Значит, смотрите, когда я появился в Полтаве первый раз, мне повезло, просто меня встретил Андрей Горник и сделал так, что я полюбил Полтаву навсегда, просто навсегда. И с тех пор это как бы место моих постоянных каких-то исследований для себя самого, что такое Полтава в украинской культуре и вообще в культуре. И, ну, разное выяснялось. Ну, для меня был важен Сковорода, потом появился поэзия Величковский, потом Котляревский, потом площадь Славы, потом памятник Котляревскому, который за окном, да, здесь?

Вот памятник за окном, рождение украинской культуры в начале 20 века благодаря одному памятнику в Полтаве. Вот все эти вещи, они как бы, конечно, там Кричевский и всё. И то есть в какой-то момент становится ясно, что в Украине не только здорово владеют землёй и не только здорово её бурят, а ещё и не только потому, что в этом городе супер стоматология, а вот оказывается тут не менее толстый культурный слой. И пока я думал, что Полтава - это про толстый культурный слой, параллельно началась тема того, что нам с друзьями очень хотелось выяснить один странный аспект современной украинской культуры. Украина является одной из восьми космических держав мира.

Но если вы спросите любого школьника, что это значит, ну, попробуйте, короче говоря, вот взять простого, простых людей не бывает, но взять школьника, скажем, подростка, и спросить его: “В каком смысле Украина - космическая держава?” Вы увидите такое легкое удивление, потому что Украина для украинцев не похожа на космическую державу, а она таковой является. Это удивительный факт.

Но всего, знаете, в мире восемь космических стран, и, о чудо, мы одна из них. Но не чудо, а то, что мы это не осознаем. И тут начались у нас такие приключения по Украине. Мы с друзьями ездим по городам. Проект называется “Сенсемист”. Мы открываем смыслы разных украинских городов. Ну и как-то было ясно, что Харьков - это город инноваций, особенно сейчас в войну, потому что Харьков точно не будет прежним.

Вот точно. Остальные города еще имеют шанс тормозить достаточно долго, но у Харькова просто нет возможности, их исключили. Харьков будет точно другой город. И поэтому есть такое неслабое предположение, что это будет город, который задает инновации для всей страны, и это привычно. Но, конечно, область космонавтики - это область инновационных решений. И все украинцы знают, где лучший музей космонавтики в Украине. Это либо Житомир, потому что там Королев родился, и все говорят Житомир, либо Днепр, где Южмаш и ракеты.

И вот мы поехали последовательно в Житомир, а там музей закрыт, война же. И выясняется, что там все уже старое. Что вы хотите увидеть? Какие ракеты были 30 лет назад? Ну, забудьте. Ну, там много интересного, но как бы, ну, все, успокойтесь уже. Мы приезжаем в Днепр, собираем нескольких прямо профессоров, которые работают на ЮЖМАШ. И они говорят: “Закончилась тема, нет больше космоса в Украине”. Мы вам говорим авторитетно, как профессора из Днепра. Профессора - это профессора, я сейчас не хочу на камеру об этом говорить, но просто поверьте, это очень авторитетные люди, которые всю жизнь занимались ракетной техникой. И они говорят: “Все, больше нет”. Ну нет, так нет, закрыли тему.

Значит, Украина когда-то была космической страной, а теперь нет. Это типа остатки Советского Союза. Ну решили? Решили. И однажды мы проезжаем через Полтаву, и кто-то говорит: “А вы были в Полтавском музее космонавтики?” Это звучало прямо как троллинг. После всех поисков космоса в Украине: “А вы были, кстати, в музее?” Можете поднять руки, кто был в музее космонавтики города Полтава? Нормально. Половина. Меньше или больше, не знаю, но половина людей были. Уже неплохо. И вдруг, ну и длилось это где-то года два, я мечтал попасть в музей космонавтики в Полтаве, и всё время не удавалось. Ну так, так.

И вот однажды И мы наконец туда зашли. И оказалось чудо. Оказалось, что это самый серьезный музей не то что в Украине, а вообще. Я был в Музее науки в Лондоне. Слушайте, в Музее науки в Лондоне, там есть огромные залы, посвященные космосу. Конечно, это не Полтава, но это и не существенно больше. Это вполне соизмеримо. То есть оказалось, что вот он стоит музей, забитый первым спутником Земли, какими-то спускаемыми аппаратами, шлемами, техникой. И значит, когда мы все это обнаружили, вот эту всю красоту, мы спрашиваем директора музея: «А какая у вас миссия? Что вы рассказываете посетителям?» И он говорит очень серьезно: «Мы в нашем музее сфокусировались, мы раньше больше рассказывали, а теперь мы рассказываем только о роли полтавцев в мировой космонавтике». Такой специализированный музей. Я думаю: «Какая вообще отчаянная миссия!».

Вот они не «История космонавтики», а «История Полтавы в мировой космонавтике». Звучит так вызывающе. Это как роль Мерефы в развитии генетики. Она какая-то есть, конечно, но так, чтобы музей строить, это уже перебор. И мы говорим: «И что там с Полтавой?» И директор музея начинает рассказывать, и давайте буквально за 15 секунд, вещь, которая меня совершенно поразила. Ты заходишь в музей, и в первом же зале ты видишь уголок артефактов, посвященных помещику Засядько, первому командующему ракетными войсками Российской империи, полковнику-помещику из Полтавы. Были, оказывается, во-первых, ракетные войска в Российской империи в 19 веке, что само по себе весело. И у них был командующий из Полтавы, потому что он у себя в усадьбе пулял, а потом поставил дело на поток. И до посещения музея я думал, что это что-то будет типа фаер-шоу, какие-то будут летать хлопушки.

И что вы думаете? Сходите в музей, посмотрите, что он строил. Самое ужасное, что в Москве есть институт Петра Великого, главный военный институт ракетных войск. И кого мы встречаем у входа? Мы встречаем бюст помещика Засядько из Полтавы. Вот первое, что мы встречаем. Этот бюст нас встречает у врагов и в Музее космонавтики города Полтавы, потому что это полтавский парень. Ты привык, Засядько, заходишь в следующий зал, а там тебе рассказывают про Юрия Кондратюка. Про Юрия Кондратюка все полтавчане, конечно, знают, но я до этого музея не понимал, в чём его инженерно-техническое значение. Не как визионера, философа, мечтателя, а как вполне конкретного инженера, что он такого сделал. И оказывается, что Кондратюк ключевая фигура для американцев, ключевая фигура для американской космической программы. Потом, пока ты немножко так в расфокусе по поводу Кондратюка, ты заходишь в следующий зал, и тебе рассказывают про ранцевый парашют, вот эти все дела, что как в Полтаве занимались авиацией.

И ты говоришь: “А что, авиация?” Они говорят: “Ну, конечно, стратегические бомбардировщики”. Джохар Дудаев, который командовал и так далее, вот это все тебе рассказывают. Ты заходишь в следующий зал. Ну, хорошо, хорошо, Джохар Дудаев, ладно. Про него нет стенда, кстати. Заходим. Обязательно. Это музей авиации и космонавтики. Потому что знаете почему?

Потому что он не настоящий полтавчанин. Он не настоящий. Нам что теперь, всех брать? У нас просто залов не хватит. Нам на полтавцев не хватает зала. И мы заходим в следующий зал. И в следующем зале, конечно, мы видим потрясающую фигуру, прямо сумасшедшую, уже вселенского масштаба, Челомея. Мы видим Челомея, который изобрёл почти всю ракетную технику, включая военную, включая все так называемые крылатые ракеты. Человек придумал крылатые ракеты в Киеве, написал все математические работы, стал академиком всех математических академий, математических, не инженерно-технических. Это математик, который построил все ракеты, которые можно себе представить. Эти ракеты сейчас летят в нас. Не они именно, а их детки.

Но это самый успешный конструктор. И он полтавчанин в прямом смысле. Это не просто человек, здесь родившийся и уехавший. Это человек, который воспитан, закончил Киевский политех, изучил ракетное дело в одной Киевской школе. И потом началась вся эта космическая история. Из четырех генеральных конструкторов трое украинцы, если что. Королёв, Янгель и Челомей. Четыре генеральных конструктора космической программы Советского Союза. И вот, короче, когда подходишь к последнему залу, тебе уже все равно, сколько было космонавтов.

Вот когда украинцев спрашиваешь: “А как с украинскими космонавтами?” Что мы говорим? Кадынюк. А остальные что, не украинцы? Ну, ну, ну, посмотрите там на этот состав береговой. Вот, ну, посмотрите, да. И тогда оказывается поразительная вещь, что вот в этом музее меня охватывала самая сильная растяжка, которую я переживал последние годы в Украине. Когда, с одной стороны, действительно делаются какие-то великие вещи, ну, совершенно великие, без всякой иронии. Люди играли всерьез. А с другой стороны, об этом почти никто не знает. Как это понять вообще? Что это значит, что мы находимся одновременно и в культуре, которая умеет играть всерьез? Если что, у нас есть воплощение этой игры всерьез. Это Григорий Савич Сковорода, тоже полтава. Это человек, который не просто что-то знал об игре, а делал то, о чем я говорю сегодня.

Он воспитывал через это деятельных людей. То есть, с одной стороны, есть традиция этой игры по-крупному. С другой стороны, часто ты встречаешь поразительное невежество, когда говорят: “А при чем тут космонавты в Полтаве вообще? О чем вы говорите? У нас литература есть, искусство есть, у нас сам Короленко жил. А то, что здесь вот это все как бы происходило, ну что тут такого?” Вот это что-то, конечно, говорит не о космонавтике, а о нас. Я думаю, что в выражении “культурная ДНК нации” есть опасность, потому что когда мы говорим ДНК, это значит, что это есть в нас неистребимо.

Это очень такая, как бы сказать, нездравая посылка, потому что лучше все-таки думать, что оно истребимо, если мы не откроем искусство воскресения. Все-таки это вещь, которая зависит и от нас, в том смысле, что это не код, не что-то предписанное и данное, а скорее определенная возможность, которая есть, но мы ее не узнаем. В этом смысле для меня полтавский космос — это прямо притча о всей украинской культуре.

Вот если мы хотим понять, в каких мы обстоятельствах, допустим, нам нужны инновации, нам нужно творчество, фантазия, игра, и мы говорим: «Ну а где взять? Мы в это не умеем». Оказывается, мы можем говорить об этом в разных местах, но не в Полтаве. Вот в Полтаве мы это как бы умели и, скорее всего, умеем. Мы просто не туда смотрим. И нужно что-то с этим взглядом сделать.

То есть вот здесь это то случай, когда оказывается, что всё дело во взгляде, а не в возможностях. Возможности есть, взгляда нет. Простите, я ещё один пример приведу, который когда-то меня поразил. Я оказался на границе Италии и Швейцарии в центре, где реабилитируют людей после аварий, когда медицина беспомощна. Бывают такие аварии, после которых всё сделали с человеком, и медицина беспомощна. Он, например, парализованный и лежит.

Вот есть такой центр, который расширяет человеческие возможности в таком состоянии. И они ставят перед собой очень определенные задачи. Например, инженер, который в этом центре работает, мой друг Никола, однажды так в разговоре за кофе сказал: “Мне вообще неинтересно, чего у человека нет. Люди, когда собираются вместе, все время обсуждают, чего у них нет. Вы послушайте”. Он говорит: “Мне это вообще неинтересно на это время тратить. Мне интересно только одно - знать, что у человека есть. Я точно знаю, говорит он, это его символ веры, что если у человека есть хоть что-то, хоть чуть-чуть, я знаю, что этого достаточно, чтобы человек проделал путь счастья и был счастливым. Это мой символ веры, и я ему служу. Звучит так абстрактно. А дальше что этот человек делает? Что он делает?

Например, человек парализован, и у него на теле не шевелится ничего, кроме брови. Он пишет компьютерную программу, очень примитивную, где человек через движение брови начинает управлять экраном компьютера. Он учит человека говорить через экран и разговаривать, общаться. И выясняется, что этот человек страшно любит японские комиксы, совершенно парализованный, и музыку. И он начинает с ним общаться через музыку, вводит его через чаты в интернет, и сейчас он написал шесть книжек о японском комиксе и ведет группу по музыке современной. Стал журналистом через одну бровь. Я когда это узнал, думаю: «Господи, это, наверное, потому что они страшно богатые люди». Ну, знаете, Швейцария рядом, там, наверное, какие-то супердевайсы. Я ему говорю: «Николай, ну покажи прибор, как этот человек бровью делает».

Он говорит: «Так вот же». И действительно подъезжает человек, ну, не совсем парализованный, а в кресне, на колесах подъезжает, и он его тренирует, надевает на него такой ободок, когда бровь работает как компьютерный клик. И он настроил словари, любимый сленг этого человека, слова, которыми он пользуется в жизни, когда разговаривает с мамой. Он настроил, и человек набирает в чате быстрее, чем я, руками. И ты с ним общаешься с помощью брови. И я был потрясен. Я говорю: «А сколько программа стоит?» Он говорит: «Как сколько? Бесплатно». А что нужно для того, чтобы это заработало? Он говорит: «Как что? Камера на компьютер? Ну, сейчас и камера не нужна, сейчас везде есть камеры». Я говорю: «Точно? Больше ничего?» «Ну, нет». Он говорит: «Я тебе эту программу подарю».

И вот мы с ним пообщались. Я приезжаю в Киев, где-то вот так, как вам рассказываю, и ко мне подходит очень близкий человек, которого я давно знаю. И он говорит: «Слушай, у меня есть друг в Киеве, старый друг детства, он парализованный. И хочешь верь, хочешь нет. Он взрослый, современный человек, сидит в интернете, ведет группу постоянно. Но он ее ведет, ну просто никто не видит, но он набирает носом клавиатуру. Он сидит вот как дятел, ну набивает текст. Он говорит: «После того, что ты сказал мне, что он может глазом управлять, а ты мог бы ему помочь?» Мы говорим: «Ну конечно».

И когда приехал Никола, мы сделали такую операцию. Мы собрали ребят, которые просто взяли, скачали программу и пошли. А это интеллигентный, умный, современный человек. Мы пошли и такие счастливые, знаете, доброе дело сейчас сделаем, человека пересадим в другой мир. Значит, мы установили программу, там все, вот эти ребята установили программу, которые пошли, и они ему говорят: «Ну давайте, смотрите, это делается так-так-так, тренируйтесь». Через какое-то время выясняется, что он ее стер. Говорят: «А зачем вы стерли?» Он говорит: «Ну мало ли кто эти разработчики, они же не отечественные производители, наверное, это как-то влияет на мой мозг, мне очень не нравится, как я вот так вот делаю все время. Может, я…» Знаете, начинается такое потение, и ты начинаешь как-то нехорошо себя чувствовать.

И я понял, что главная проблема не в технике, главная проблема реально в голове. То есть вот самая большая революция сейчас происходит здесь. И ты можешь сколько угодно там создавать девайсы, но если не происходит этой субъектности, не происходит этого переключения. И вот с одной стороны мы делали, ну просто я жил какое-то время достаточно долго с этим Николой и видел все его чудеса, например, как он научился, как он посадил на велосипеды слепых людей. Они все ездят.

Это очень просто. Он просто в Германии на выставке купил наушники для охоты на лис. И он понял, что чем ремонтировать глаза слепому, достаточно обострить ему слух, и он с помощью слуха сможет делать то, что он никогда не будет делать глазами. Они ездят на велосипедах, на мотоциклах и права получают. Он сделал для них шлемы. И вот моя любимая история. Ну вот деятельность, да? Где в ней игра? Появляется молодой человек в больнице, который тоже парализован. И у него такая проблема, что его, ну короче, его спрашивает Никола: “Что тебя больше всего беспокоит?” Ну, знаете, с человеком вообще катастрофа. И он спрашивает: “Что тебя беспокоит?” Ну, есть какие-то серьезные беспокойства. Он говорит: “Мне неудобно, когда меня кормит медсестра с ложечки”. Он молодой парень, и он переживает это как стыд.

Вот вообще у него в жизни все хорошо, у него руки-ноги не работают, но ему неудобно, когда медсестра его кормит с ложечки. Что делает Никола? Наши бы врачи, ну опять не все, я сейчас не против наших врачей, но сказали бы: “Слушай, других проблем нет, давай займемся чем-то посерьезнее, там, я не знаю, протезами, еще чем-то. А ты про что? А что значит неудобно?” Никола этого ничего не говорит, потому что для него важно понять, что у человека есть.

Вот у него стыд, ему не хочется, чтобы девушка кормила его с ложечки. Он строит такой прибор, видел собственными глазами, который ты подъезжаешь и глазом задаёшь меню. Тебе, например, члены семьи загружают еду. Этот аппарат подогревает, когда ты включаешь, и там такая ложка и кормит тебя. И ты ей управляешь, ты подаёшь и глазом всё это делаешь. И значит, они сделали эту игрушку, она выглядит как компьютер. Ну, достаточно сложная вещь. Они думали, что это подарок именно этому человеку, потому что это его уникальный стыд.

Вот этого одного человека. И оказалось, что это изделие, которое у них самое коммерчески оказалось привлекательное. Они на нём бизнес делают. Знаете почему? Потому что это полностью изменило культуру семейных ужинов с инвалидами дома. Раньше их кормили отдельно, но и это ужас. А теперь просто все сидят за одним столом, просто человеку ставят прибор, и он сам им управляет, ест просто нормально, общается, разговаривает. Это поменяло абсолютно культуру. И оказалось, что это самая востребованная на рынке вещь. А началось всё с того, что прислушался человек к желанию конкретного человека. И он говорит: “Это самое интересное, чего человек хочет, о чём он мечтает, во что он играет.

Ну и делай это”. И вот когда я увидел этот аттракцион, с одной стороны, мне казалось, что я получил ключи от трансформации украинской культуры. Я начал всем рассказывать в госпиталях, там, давайте делать протезные комнаты, там ещё что-то. Все говорят: “Слушай, о чём ты?” Значит, и оказалось, что две вещи. Во-первых, это пространство творческое и пространство воображения. И, во-вторых, это ничего не стоит, что самое важное. Это не стоит ни копейки. Это главная трансформация происходит здесь. Друзья, устанет за питанием, и мы будем называть, что Нельзя спрашивать, в чём смысл жизни, что такое красота. Да. Вы сказали про три принципа: готовность, серьёзность и посвящённость. А есть же такой принцип, как удовольствие? Конечно.

Потому что можно быть максимально готовым, максимально серьёзным, максимально посвящённым, а удовольствия не иметь. Да-да-да. Смотрите, смотрите. Я не собирался все принципы перечислить. Я хотел предложить вам начать играть в эту игру. Когда мы становимся очень серьёзными в момент критический, вот когда нам прямо urgent, так надо что-то делать, решать. Да-да, нет-нет. В этот момент мы начинаем думать о вещах, которые нам нужны: о ресурсе, о знаниях, об опыте, об экспертности, о каких-то страшно важных вещах. И мы начинаем ими запасаться. А есть такие вещи, о которых в этот момент мы не думаем, но по факту оказывается, что они решающие. Их почти не видно, но они решающие.

И вот поэтому мне интересно играть в этот список. Серьезность, готовность и посвященность относятся к этим вещам. Если вы найдете еще 25, то прекрасно. Но очень важно вот эти вещи. Еще так иногда говорят: “Давайте будем без нежности”. Вы слышали такое выражение? Давайте проанализируем реальность, будем без нежности. И люди умеют думать без нежности.

И вот когда они все продумали без нежности и начали делать, как бы все неплохо, но там просто нежности нет. И выясняется, что у тебя жизнь без нежности вообще не интересует. Потому что что-то такое настроил, оно как бы хорошее, работает добротно, нежности там нет. И поэтому там нет человечности. И поэтому оказывается, что без человечности, без нежности, без игры, вообще это для тебя не имеет смысла. То есть, когда я говорил об этих трех вещах в контексте игры, для меня было важно проблематизировать эту странную вещь, что в состояниях мобилизации мы очень часто фокусируемся на вещах броских и не видим вещей почти эфемерных, без которых результат невозможен. Поэтому, думая об игре, не думайте, что это то, что предназначено для выходного дня. Игра - это то, без чего невозможен ни один день, потому что там рождаются и практикуются самые нужные и серьёзные вещи. Всё, спасибо. Сановы, вы можете только задать мне вопрос. Усан Дасимандович бывает в Полтаве часто. Чаще, чем в Харькове.

Да, чаще, чем дома. Он часто в дискуссионных бизнес-ситуациях, поэтому у вас ещё будет возможность задать ему вопрос. Кстати, в Полтаве не только космос. В Полтаве ещё есть клуб «Сентенция». Все, господа, хочу поблагодарить всех, кто сегодня нашёл время и возможность и пришёл на нашу встречу. Вы видели, что вопросы и темы непростые. Шахты и творчество – это достаточно сложная тема.

Поэтому большое спасибо вам за то, что вы тут. Александру Семеновичу огромное спасибо за то, что он вовсю занырил нас глубоко в такие темы.